Неточные совпадения
— Да я же
тебе говорю,
что ничего не знаю, как и все другие. Никто ничего не знает, а потом видно будет.
— Отчего же
ты мне прямо не сказал,
что у вас Мосей смутьянит? — накинулся Петр Елисеич и даже покраснел. — Толкуешь-толкуешь тут, а о главном молчишь… Удивительные, право, люди: все с подходцем нужно сделать, выведать, перехитрить. И совершенно напрасно…
Что вам
говорил Мосей про волю?
Знакомый человек, хлеб-соль водили, — ну, я ему и
говорю: «Сидор Карпыч, теперь
ты будешь бумаги в правление носить», а он мне: «Не хочу!» Я его посадил на три дня в темную, а он свое: «Не хочу!»
Что же было мне с ним делать?
— Старые, дряхлые, никому не нужные… — шептал он, сдерживая глухие рыдания. — Поздно наша воля пришла, Сидор Карпыч. Ведь
ты понимаешь,
что я
говорю?
—
Ты чего молчишь, как пень? — накинулась она на Илюшку. — Кому говорят-то?.. Недавно оглох, так не можешь ответить матери-то?
— Ступай, жалься матери-то, разбойник! — спокойно
говорила Таисья, с необыкновенною ловкостью трепля Васю за уши, так
что его кудрявая голова болталась и стучала о пол. — Ступай, жалься… Я
тебя еще выдеру. Погоди, пес!..
—
Ты чего путаешь-то слово божие, родимый мой? —
говорила она, и лестовка свистела в воздухе.
— Я
тебе говорю: лучше будет… Неровен час, родимый мой, кабы не попритчилось
чего, а дома-то оно спокойнее. Да и жена
тебя дожидается… Славная она баба, а
ты вот пируешь. Поезжай,
говорю…
— О
чем мы с
тобой говорили в прошлый раз?
— Так-то оно так, а кто твой проект читать будет? Лука Назарыч… Крепостное право изничтожили, это
ты правильно
говоришь, а Лука Назарыч остался… Старухи так
говорят: щука-то умерла, а зубы остались… Смотри, как бы
тебе благодарность из Мурмоса кожей наоборот не вышла. Один Овсянников
чего стоит… Они попрежнему гнут, чтобы вольного-то мужика в оглобли завести, а
ты дровосушек да кричных мастеров здесь жалеешь. А главная причина. Лука Назарыч обидится.
— А ведь
ты верно
говоришь, — согласился обескураженный Петр Елисеич. — Как это мне самому-то в голову не пришло? А впрочем, пусть их думают,
что хотят… Я сказал только то,
что должен был сказать. Всю жизнь я молчал, Самойло Евтихыч, а тут прорвало… Ну, да теперь уж нечего толковать: дело сделано. И я не жалею.
—
Ты слышала, о
чем мы
говорили вчера за ужином? — спросил он.
— Это не наше дело… — заговорил он после неприятной паузы. — Да и
тебе пора спать.
Ты вот бегаешь постоянно в кухню и слушаешь все,
что там
говорят. Знаешь,
что я этого не люблю. В кухне болтают разные глупости, а
ты их повторяешь.
— Вот и с старушкой кстати прощусь, —
говорил за чаем Груздев с грустью в голосе. — Корень была, а не женщина… Когда я еще босиком бегал по пристани, так она частенько началила меня… То за вихры поймает, то подзатыльника хорошего даст. Ох, жизнь наша, Петр Елисеич… Сколько ни живи, а все помирать придется.
Говори мне спасибо, Петр Елисеич,
что я тогда
тебя помирил с матерью. Помнишь? Ежели и помрет старушка, все же одним грехом у
тебя меньше. Мать — первое дело…
— Это не резон, милый
ты мой… Прохарчишься, и все тут. Да… А
ты лучше, знаешь,
что сделай… Отдавай мне деньги-то, я их оберну раза три-четыре в год, а процент пополам. Глядишь, и набежит тысчонка-другая. На Самосадке-то не прожить… Я для
тебя говорю, а
ты подумай хорошенько. Мне-то все равно,
тебе платить или кому другому.
—
Ты осудил и грех на
тебе, — часто
говорила мать Енафа, предупреждая пытливость и любопытство своей послушницы. — Кто
что сделал, тому и каяться… Знаемый грех легче незнаемого, потому как есть в
чем каяться, а не согрешишь — не спасешься.
— Да ведь мне-то обидно: лежал я здесь и о смертном часе сокрушался, а
ты подошла — у меня все нутро точно перевернулось… Какой же я после этого человек есть,
что душа у меня коромыслом? И весь-то грех в мир идет единственно через вас, баб, значит… Как оно зачалось, так, видно, и кончится. Адам начал, а антихрист кончит. Правильно я
говорю?.. И с этакою-то нечистою душой должен я скоро предстать туда, где и ангелы не смеют взирати… Этакая нечисть, погань, скверность, — вот што я такое!
— Это
ты правильно, дедушка, — поддерживал его Основа. — Слышите,
что старик-то
говорит?
— Не поглянулся, видно, свой-то хлеб? — пошутил Основа и, когда другие засмеялись, сердито добавил: — А вы
чему обрадовались? Правильно старик-то
говорит… Право, галманы!..
Ты, дедушка, ужо как-нибудь заверни ко мне на заимку, покалякаем от свободности, а будут к
тебе приставать — ущитим как ни на есть. Народ неправильный, это
ты верно
говоришь.
—
Что же
ты молчишь, милушка? — глухо спросила Таисья. — Все мы худы, одна
ты хороша… Ну,
говори.
Да и говоришь-то
ты совсем не то, о
чем мысли держишь, скитскими-то грехами
ты глаза отводишь.
— Обнакновенно… Да
ты чего, этово-тово, зубы-то скалишь, шишига?
Тебе дело
говорят… Вот и Мосей то же скажет.
— Успокой
ты мою душу, скажи… — молила она, ползая за ним по избушке на коленях. — Ведь я каждую ночь слышу, как ребеночек плачет… Я это сначала на отца Гурия думала, а потом уж догадалась. Кононушко, братец, скажи только одно слово:
ты его убил? Ах, нет, и не
говори лучше, все равно не поверю… ни одному твоему слову не поверю, потому
что вынял
ты из меня душу.
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? //
Что мне сулит судьба моя?»
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое,
что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак
тебя не выдаст».
— Управитель так и оторопел,
говорит: «
Что вам угодно?» — «А!
говорят, так вот
ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
— „
Что ж
ты врешь?“ —
говорит капитан-исправник с прибавкою кое-какого крепкого словца.