Неточные совпадения
В
этих поездках он
мог щеголять своею опытностью, знанием света, тонким пониманием людей и вообще такими сведениями, каких при обыкновенном течении жизни ему показать
было некому да которых от него в обыкновенное время никто и
не спрашивал.
— Неужели
это может быть и со мною? — воскликнула генеральша и, заливаясь слезами, начала упрашивать Петра Иванова об уступке, но Петр Иванов из пятнадцати рублей
не уступил ни одной копейки, и деньги
эти ему
были заплачены; генеральша, негодующая и заплаканная, стала прощаться, проклиная Русь, о которой я слышал за границей одни нежные вздохи.
Увидев
это, я долго
не мог прийти в себя и поверить, проснулся я или еще грежу спросонья; я приподнимался, всматривался и, к удивлению своему, все более и более изумлялся: мой вербный купидон действительно держал у себя под крылышками огромный пук березовых прутьев, связанных такою же голубой лентой, на какой сам он
был подвешен, и на
этой же ленте я заметил и белый билетик.
— Ах,
это, верно, Авдотьюшка; да, у сестры прекрасная комната; сестра моя —
это не из барышей отдает, она недавно овдовела, так только чтобы
не в пустой квартире жить. Вам
будет прекрасно: там тишина невозмутимая. Скучно,
может быть?
Кто там что ни говори, а военное воспитание… нельзя
не похвалить его; разумеется,
не со всех сторон: с других сторон университет,
может быть, лучше, но с другой стороны… всегда щеточка, гребенка, маленькое зеркальце в кармане, и я всегда
этим отличался.
— Позвольте-с, — говорю, — позвольте, что
это за вздор! как капитан Постельников перевез?
Этого быть не может.
— Душа моя, да зачем же, — говорит, — ты усиливаешься
это постичь, когда
это все именно так и устроено, что ты даже,
может быть, чего-нибудь и сам
не знаешь, а там о тебе все
это известно! Зачем же тебе в
это проникать?
— Ну да, — говорит, — Филимоша, да, ты прав; между четырех глаз я от тебя
не скрою:
это я сообщил, что у тебя
есть запрещенная книжка. Приношу тебе, голубчик, в
этом пять миллионов извинений, но так как иначе делать
было нечего… Ты, я думаю, ведь сам заметил, что я последние дни повеся нос ходил… Я ведь службы
мог лишиться, а вчера мне приходилось хоть вот как, — и Постельников выразительно черкнул себя рукой по горлу и бросился меня целовать.
Поверите или нет, я даже
не мог злиться. Я
был так ошеломлен откровенностью Постельникова, что
не только
не обругал его, но даже
не нашел в ответ ему ни одного слова! Да немного времени осталось мне и для разговоров, потому что в то время, как я
не мешал Постельникову покрывать поцелуями мои щеки, он махнул у меня за плечами своему денщику, и по
этому мановению в комнату явились два солдата и от него же взяли меня под арест.
Я решил себе, что
это именно так, и написал об
этом моему дяде, от которого чрез месяц получаю большой пакет с дарственною записью на все его имения и с письмом, в котором он кратко извещал меня, что он оставил дом, живет в келье в одной пустыни и постригся в монахи, а потому, — добавляет, — «
не только сиятельством, но даже и благородием меня впредь
не титулуй, ибо монах благородным
быть не может!»
Эта двусмысленная, шутливая приписка мне немножко
не понравилась: и
этого он
не сумел сделать серьезно!..
Может быть и так,
может быть даже, что он отнюдь и
не имел никакого намерения устраивать мне на
этих бумажонках ловушку, но обжегшиеся на молоке дуют и на воду; в
этом самая дурная сторона предательства: оно родит подозрительность в душах самых доверчивых.
Поэт того же мнения, что правда
не годится, и даже разъяснял мне, почему правды в литературе говорить
не следует;
это будто бы потому, что «правда
есть меч обоюдоострый» и ею подчас
может пользоваться и правительство; честность, говорит, можно признавать только одну «абсолютную», которую
может иметь и вор, и фальшивый монетчик.
— Неужто же все по учреждениям?
Этого быть не может!
— Да барин Локотков, — говорит, — велят матушке, чтоб и им и людям одинаковые пироги печь, а госпожа Аграфена Ивановна говорят: «я
этого понять
не могу», и заставляют стряпуху, чтоб людские пироги
были хуже.
„Стой, — говорю, — стой, ни одна
не смей больше ни слова говорить!
Этого я
не могу! Давайте, — говорю, — на том самом спорить, на чем мы все поровну учены, и увидим, кто из нас совершеннее?
Есть, — говорю, — у нас карты?“»
— Нет, я так, кое в каком французском пансионишке учился: в казенное заведение, по тогдашним правилам, я
не мог попасть, потому что Васильев, как я называюсь, —
это ведь
не настоящая, то
есть не родовая моя фамилия.
— Начали, — говорит, — расспрашивать: «Умирает твой барин или нет?» Я говорю: «Нет, слава богу,
не умирает». — «И на ногах,
может быть, ходит?» — «На чем же им, отвечаю, и ходить, как
не на ногах». Доктор меня и поругал: «
Не остри, — изволили сказать, — потому что от
этого умнее
не будешь, а отправляйся к своему барину и скажи, что я к нему
не пойду, потому что у кого ноги здоровы, тот сам
может к лекарю прийти».
— Да зачем же ему нужно умирать с медицинскою помощью? — вопросил лекарь. — Разве ему от
этого легче
будет или дешевле? Пустяки-с все
это! Поколику я медик и
могу оказать человеку услугу, чтоб он при моем содействии умер с медицинскою помощью, то ручаюсь вам, что от
этого мужику
будет нимало
не легче, а только гораздо хлопотнее и убыточнее.
Я отвечал, что
не лишаю себя надежды возвратить
эту потерю, потому что скоро поеду в губернский город на заседания земства, а
может быть и раньше, чтобы там поискать у кого-нибудь совета и содействия в моих затруднениях.
Но тем
не менее
есть же свои администраторские приемы, где я
могу,
не выходя из… из… из круга приличий, заставить… или… как
это сказать… склонить…
«Извольте, говорю, Василий Иванович, если дело идет о решительности, я берусь за
это дело, и школы вам
будут, но только уж смотрите, Василий Иванович!» — «Что, спрашивает, такое?» — «А чтобы мои руки
были развязаны, чтоб я
был свободен, чтобы мне никто
не препятствовал действовать самостоятельно!» Им
было круто, он и согласился, говорит: «Господи! да Бог тебе в помощь, Ильюша, что хочешь с ними делай, только действуй!» Я человек аккуратный, вперед обо всем условился: «смотрите же, говорю, чур-чура: я ведь разойдусь,
могу и против земства ударить, так вы и там меня
не предайте».
Бедный, жалкий, но довольно плутоватый офицер,
не сводя глаз с полицеймейстера, безумолчно лепетал оправдательные речи, часто крестясь и произнося то имя Божие, то имя какой-то Авдотьи Гордевны, у которой он якобы по всей совести вчера
был на террасе и потому в
это время «физически»
не мог участвовать в подбитии морды Катьке-чернявке, которая, впрочем, как допускал он,
может быть, и весьма того заслуживала, чтоб ее побили, потому что, привыкши обращаться с приказными да с купеческими детьми, она думает, что точно так же
может делать и с офицерами, и за то и поплатилась.
В зале все стихло; даже гусар с барышней стали в шеренгу, и только окунь хватил
было «физически Катьку
не мог я прибить», но ему разом шикнуло несколько голосов, и прежде чем я понял причину
этого шика, пред завешенными дверями стоял истый, неподдельный, вареный, красный омар во фраке с отличием; за ним водил челюстями Фортунатов, а пред ним, выгибаясь и щелкая каблук о каблук, расшаркивался поляк.
Напиши откровенно и прямо, что ты
этого не можешь: и брось, потому что… что же
это такое, до чего же, наконец,
будет расходиться у всех слово с делом?
— Помилуйте, мало ли дела теперь способному человеку, — отвечал мне, махнув рукою, губернатор и сейчас же добавил: — но я ничего
не имею и против
этого места; и здесь способный человек
мог бы, и очень бы
мог кое-что делать, если бы только
не эта вечная путаница всех слов, инструкций, требований и… потом
эти наши суды-с!.. — Губернатор зажмурил глаза и пожал плечами. — Вы здесь уже несколько дней, так вы должны
были слышать о разбирательстве купца, избившего мещанина по его якобы собственной просьбе?
Нет-с, я старовер, и я сознательно старовер, потому что я знал лучшее время, когда все
это только разворачивалось и распочиналось; то
было благородное время, когда в Петербурге школа устраивалась возле школы, и молодежь, и наши дамы, и я, и моя жена, и ее сестра… я
был начальником отделения, а она
была дочь директора… но мы все, все
были вместе: ни чинов, ни споров, ни попреков русским или польским происхождением и симпатиями, а все заодно, и… вдруг из Москвы пускают интригу, развивают ее, находят в Петербурге пособников, и вот в позапрошлом году, когда меня послали сюда, на
эту должность, я уже ничего
не мог сгруппировать в Петербурге.
Дергальский клянется и божится, что все
это именно так; что предводитель терпеть
не может губернатора и что потому все думали, что они с генералом Перловым сойдутся, а вышло иначе: предводитель — ученый генерал и свысока принял Перлова — боевого генерала, и вот у них, у двух генералов, ученого и боевого, зашла война, и Перлов, недовольный предводителем,
не будучи в силах ничем отметить ему лично, спит в клубе на дежурстве предводительского зятя и разоряет себя на платежи штрафа.
— Вы,
может быть,
не любите прямого слова; в таком случае извините меня, что я вам так говорю, но только, по-моему, все
это больше ничего как от безделья рукоделье.
Я и отца его знал, и тот
был дурак, и мать его знал — и та
была дура, и вся родня их
была дураки, а и они на
этого все дивовались, что уже очень глуп: никак до десяти лет казанского мыла от пряника
не мог отличить.
— Позвольте! позвольте! — воскликнул я вдруг, хватив себя за голову. — Да я в уме ли или нет? Что же
это такое: я ведь уж
не совсем понимаю, например, что в словах Перлова сказано на смех и что взаправду имеет смысл и
могло бы стоить внимания?.. Что-то
есть такого и иного!.. Позвольте… позвольте! Они (и у меня уже свои мифические они), они свели меня умышленно с ума и… кто же
это на смех подвел меня писать записку? Нет!
это неспроста…
это…
— Я
этого не сказал, мое… Что мое, то,
может быть, немножко и страдает, но ведь
это кратковременно, и потом все
это плоды нашей цивилизации (вы ведь, конечно, знаете, что увеличение числа помешанных находится в известном отношении к цивилизации: мужиков сумасшедших почти совсем нет), а зато я, сам я (Васильев просиял радостью), я спокоен как нельзя более и… вы знаете оду Державина «Бессмертие души»?
Это, в самом деле, иначе даже
не может и
быть для истинных европейцев: я молод, я еще, можно сказать, незначителен и
не чувствую всего
этого так близко.
— Чрезвычайно трудное-с: еще ни одно наше поколение ничего подобного
не одолевало, но зато-с мы и только мы, первые, с сознанием
можем сказать, что мы уже
не прежние вздорные незабудки, а мы — сила, мы оппозиция, мы идем против невежества массы и, по теории Дарвина,
будем до истощения сил бороться за свое существование. Quoi qu'il arrive, [Что бы ни случилось — Франц.] а мы до новолуния дадим генеральное сражение
этому русскому духу.