Неточные совпадения
Таким образом Сашенька, которая
была недурна собой, очень способна, училась хорошо, нрав имела веселый
и кроткий, чем она не невеста?
Матери очень многих девиц, поставленных гораздо лучше, чем дочь доктора Гриневича,
и гораздо положительнее ее обеспеченных, не пренебрегли бы
таким женихом, как Висленев, а Сашеньке Гриневич партия с Висленевым, по всеобщему приговору,
была просто клад, за который эта девушка должна
была держаться крепче.
Вдова Висленева не внимала этим речам, ей нелегко
было содержать сына в школе,
и потому она страшно боялась всего, что угрожало его успехам,
и осталась на стороне Саши, которою
таким образом
была одержана первая солидная победа над всеми желавшими соперничать с нею в семье жениха.
Мать Висленева явила столько характера, что не смущалась
и такими предсказаниями
и, махая рукой, отвечала, что «Улита едет, а когда-то
будет!»
Она
была всегда если не в слезах, то в страхе, —
так ее все себе
и представляли,
и связывали это представление с характером генерала Синтянина.
Большинство общества решило, что Флоре все-таки гораздо лучше
быть генеральшею, чем писаршей,
и большинство этим удовольствовалось, а меньшинство, содержащее необходимую для стояния города «праведность трех», только покивало головами
и приумолкло.
Так прошло десять лет. Город привык видеть
и не видать скромных представительниц генеральского семейства,
и праздным людям оставалось одно удовольствие решать: в каких отношениях находятся при генерале мать
и дочь,
и нет ли между ними соперничества? Соперничества между ними, очевидно, не
было,
и они
были очень дружны. К концу десятого года замужества Флоре, или по нынешнему Анне Ивановне, бог дал глухонемую дочку, которую назвали Верой.
Как ни замкнут
был для всех дом Синтянина, но все-таки из него дошли слухи, что генерал, узнав, по чьему-то доносу, что у одного из писарей его канцелярии, мараковавшего живописью,
есть поясной портрет Флоры, сделанный с большим сходством
и искусством, потребовал этот портрет к себе, долго на него смотрел, а потом тихо
и спокойно выколол на нем письменными ножницами глаза
и поставил его на камине в комнате своей жены.
— Ну да, — быстро перебила его на полуслове генеральша, — конечно, года идут
и для меня, но между тем меня еще до сей поры никто не звал старухой, вы разве первый
будете так нелюбезны?
— То
есть еще
и не своя, а приятеля моего, с которым я приехал, Павла Николаевича Горданова: с ним по лености его стряслось что-то
такое вопиющее. Он черт знает что с собой наделал: он, знаете, пока шли все эти пертурбации, нигилистничанье
и всякая штука, он за глаза надавал мужикам самые глупые согласия на поземельные разверстки,
и так разверстался, что имение теперь гроша не стоит. Вы ведь, надеюсь, не принадлежите к числу тех, для которых лапоть всегда прав пред ботинком?
—
Так вот, Андрей Иваныч, — отнесся Висленев к Подозерову, — теперь часочек я приберусь, сделаю кое-как мой туалет, оправлюсь
и привезу с собой моего приятеля, — он тут сирота, а к десяти часам позвольте вас просить придти побеседовать, вспомнить старину
и выпить рюмку вина за упокой прошлого
и за многие лета грядущего.
— Да, сестра, — говорил он, наклонив к Ларисе голову
и приподняв на виске волосы, — здесь тоже в мои тридцать лет
есть серебряные нити,
и их выпряла эта прекрасная белая ручка этой прекрасной Александры Ивановны…
Так уж предоставь мне лучше вас знать эту Александру Ивановну, — заключил он, ударяя себя пальцем в грудь,
и затем еще раз сжал сестрину руку
и уехал.
— Ну, вот уж
и побил! ничего подобного не
было, но он заставил меня сознаться, что я не имею права поднимать
такого тоста.
— Что же
такое?
и тут, кажется, обмана не
было: ты брал жену во имя принципа. Спас женщину от родительской власти.
— Ты очень добр ко мне. Я, брат, всегда сознавался, что я пред тобою нуль в
таких делах, где нужно полное презрение к преданию: но ведь зато ты
и был вождь,
и пользовался
и уважением
и славой, тобой заслуженными,
и я тебе не завидовал.
— Да, но все-таки, я, конечно, уж, если за что на себя не сетую,
так это за то, что исполнил кое-как свой долг по отношению к сестре. Да
и нечего о том разговаривать, что уже сделано
и не может
быть переделано.
— Да
и удивляться нечего; а почему? А потому что
есть царь в голове. Чего ей не
быть дюшессой? Она всем сумела бы
быть. Вот это-то
и надо иметь в уме
таким людям, как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе». Кто идет в лес по малину спустя время, тому одно средство: встретил кого с кузовом
и отсыпь себе в кузовок.
—
И наверно соврал бы; потому что сам точно
так же, подлец, думает. Ты хочешь
быть добр
и честен?
—
Так будь же прежде богат, чтобы
было из чего добрить
и щедрить, а для этого… пересыпай, любезный, в свой кузов из кузова тех, от кого, как от козла, ни шерсти, ни молока.
Ворота двора
были отворены,
и Горданову с улицы
были видны освещенные окна флигеля Ларисы, раскрытые
и завешенные ажурными занавесками. Горданов, по рассказам Висленева, знал, что ему нужно идти не в большой дом, но все-таки затруднялся: сюда ли, в этот ли флигель ему надлежало идти? Он не велел экипажу въезжать внутрь двора, сошел у ворот
и пошел пешком. Ни у ворот, ни на дворе не
было никого. Из флигеля слышались голоса
и на занавесках мелькали тени, но отнестись с вопросом
было не к кому.
— О, я совсем не обладаю
такими дипломатическими способностями, какие вы во мне заподозрили, я только любопытна как женщина старинного режима
и люблю поверять свои догадки соображениями других.
Есть пословица, что человека не узнаешь, пока с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется, что это вздор.
Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для того, чтобы при их содействии узнавать человека, даже ни разу не посоливши с ним хлеба.
— Я стою за самую широкую эмансипацию женщин в отношении труда; я даже думаю, что со стороны мужчин
будет очень благоразумно свалить всю работу женщинам, но я, конечно, не позволю себе называть это эмансипацией
и не могу согласиться, что эта штука впервые выкинута с женщинами
так называемыми новыми людьми. Привилегия эта принадлежит не им.
—
И другими даже, — подтвердила Форова, целуя в лоб Синтянину. — Это, господа, не человек, а… кто его знает, кто он
такой: его в ступе толки, он
будет вокруг толкача бегать.
— Да, ты живешь мастерски, живешь чисто
и прекрасно, — продолжал он, — но все-таки…
быть посвободнее в гроше никогда не мешает. Конечно, я пред тобой много виноват…
— Ну, помнишь, ведь я обещал тебе, что я
буду помогать
и даже определил тебе триста рублей в год, но мне, дружочек Лара,
так не везет, — добавил он, сжимая руку сестре, — мне
так не везет, что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время! То принципы не идут в согласие с выгодами, то… ах, да уж лучше
и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку в наше переходное время.
—
Так ничего невозможно сделать с
такою нерешительностью… — соображал он, — оттого мне никогда
и не удавалось
быть честным, что я всегда хотел
быть честнее, чем следует, я всегда упускал хорошие случаи, а за дрянные брался…
«Это никуда не годится, — решил он. — Зачем мне огонь? В саду может кто-нибудь
быть,
и ему все
будет видно ко мне в окно, что я делаю! Теперь ночь, это правда, но самые неожиданные случайности часто выдавали самые верно рассчитанные предприятия. Положим, я могу опустить штору, но все-таки
будет известно, что я просыпался
и что у меня
был огонь… тень может все выдать, надо бояться
и тени».
— Ну да, это не мудрено, у них давно все перержавеет но,
и разумеется, как колеса пошли,
так и скатились всё до нового завода. Тебе не надо
было их пускать.
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон
и, опуская штору в окне, подумал: «Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это еще
так кончилось! Конечно, там мой нож за окном… Но, впрочем, кто же знает, что это мой нож?.. Да
и если я не
буду спать, то я на заре пойду
и отыщу его…»
Гостья Горданова
была одета в черной бархатной курточке, в
таких же панталонах
и высоких, черных лакированных сапогах.
В то время как он
был занят
такою работой, Бодростина пересела в угол дивана
и, сложив на груди руки, начала спокойным, деловым тоном...
Но я
и на
такие курбеты
была неспособна: сидеть с вашими стрижеными, грязношеими барышнями
и слушать их бесконечные сказки «про белого бычка», Да склонять от безделья слово «труд», мне наскучило; ходить по вашим газетным редакциям
и не выручать тяжелою работой на башмаки я считала глупым,
и в том не каюсь…
— Ну да! А это ложь. На самом деле я
так же богата, как церковная мышь. Это могло
быть иначе, но ты это расстроил, а вот это
и есть твой долг, который ты должен мне заплатить,
и тогда
будет мне хорошо, а тебе в особенности… Надеюсь, что могу с вами говорить, не боясь вас встревожить?
— Это все равно, зачем ты дурно их берег? но все это уже относится к архивной пыли прошлого, печально то лишь, что все, что
было так легко холодной
и нелюбящей жене, то оказалось невозможным для самой страстной одалиски: фонды мои стоят плохо
и мне грозит беда.
—
Быть может; а Кюлевейн, это… кавалерист, родной племянник моего мужа, — оратор, агроном
и мот, приехавший сюда подсиживать дядюшкину кончину;
и вот тебе мое положение: или я все могу потерять
так, или я все могу потерять иначе.
— Прежде всего здесь стар
и млад должны
быть уверены, что ты богач
и делец, что твоя деревнишка… это
так, одна кроха с твоей трапезы.
Если ты захочешь меня видеть, то ты
будешь действовать
так, как я говорю,
и если
будешь действовать
так, то вот моя рука тебе, что Бодростин
будет у тебя сам
и будет всем хорошо, а тебе в особенности…
— Что же, ведь это ничего: то
есть я хочу сказать, что когда кокетство не выходит из границ,
так это ничего. Я потому на этом
и остановился, что предел не нарушен: знаешь, все это у нее
так просто
и имеет свой особенный букет — букет девичьей старого господского дома, Я должен тебе сознаться, я очень люблю эти старые патриархальные черты господской дворни… «зеленого, говорит, только нет у нее». Я ей сегодня подарю зеленое платье — ты позволишь?
— Но все равно, — отвечала, подумав минуту, Лариса. — Тебе видеться с ней ведь неизбежно, потому что, если она еще неделю не переедет в деревню, то, верно, сама ко мне заедет, а Михайло Андреевич
такой нецеремонливый, что, может, даже
и нарочно завернет к нам. Тогда, встретясь с ним здесь или у Синтяниных, ты должен
будешь отдать визит,
и в барышах
будет только то, что старик выйдет любезнее тебя.
— Я взяла ее сзади
и посадила ее в кресла. Она
была холодная как лед, или лучше тебе сказать, что ее совсем не
было, только это бедное, больное сердце ее
так билось, что на груди как мышонок ворочался под блузой, а дыханья нет.
— О, полно, Катя! Что же может угрожать им? Нет, все это вздор, пустяки; но Вера
была так тревожна, как никогда,
и я все это тебе к тому рассказываю, чтобы ты не отнесла моего бегства к чему-нибудь другому, — договорила, слегка краснея, Синтянина.
— А как же-с: разве вы его не усматриваете? Помните, в комедии господина Львова
было сказано, что «прежде все сочиняли, а теперь-де описывают», а уж ныне опять все сочиняют: людей
таких вовсе не видим, про каких пишут… А вот
и отец Филетер идет.
— Я говорил, что это
будет, — проворчал Форов
и тоже стал на колени точно
так же, как
и Евангел.
— Ну да, рассказывай, придешь ты, как же! Нет уж, брат, надо
было ко мне сюда не садиться, а уж как сел,
так привезу, куда захочу. У нас на Руси на то
и пословица
есть: «на чьем возу едешь, того
и песенку
пой».
«Он бежит меня
и tant mieux [тем лучше (франц.).]». Она истерически бросила за окно пахитоску
и, хрустнув пальцами обеих рук, соскользнула на диван, закрыла глаза
и заснула при беспрестанных мельканиях слов: «Завтра, завтра, не сегодня —
так ленивцы говорят: завтра, завтра».
И вдруг пауза, лишь на рассвете в комнату является черноглазый мальчик в розовой ситцевой рубашке, барабанит
и громко
поет...
Надо
было только стать на виду
и, если можно, даже явиться во главе движения, но, конечно,
такого движения, которое бы принесло выгоды, а не спровадило вослед неосторожного Висленева
и его товарищей.
Это уже давно чувствовали
и другие, но только они не
были так решительны
и не смели сказать того, что сказал им Горданов; но зато же Павел Николаевич нашел себе готовую большую поддержку.
Когда Горданов представил все это в надлежащем положении, все поняли, что это действительно
так,
и что потому, стало
быть, нужно сделать свод всему накопившемуся хламу полуречий
и недомолвок
и решить, чем вперед руководствоваться.
— В
таком случае это наше новое учение
будет сознательная подлость, а я не хочу иметь ничего общего с подлецами, — сообразила
и ответила прямая Ванскок.
Таких страдальцев в эту пору
было очень много, все они
были не устроены
и все они тяжко нуждались во всякой помощи, — они первые
были признаны за гиль,
и о них никто не заботился.