Неточные совпадения
Саша в обыкновенном, спокойном, житейском разговоре
с отцом и
с матерью всегда говорила им вы; но когда заходила речь от
сердца, она безнамеренно устраняла это вы и говорила отцу и матери дружеское ты.
Объяснения, которые после этого последовали у них наедине
с дочерью, были по обычаю очень кратки и не выяснили ничего, кроме того, что Саше брак
с Синтяниным приходится более всего по мыслям и по
сердцу. Говорить более было не о чем, и дочь Гриневича была обвенчана
с генералом.
Даже обязанности волокитства кажутся уж тяжки, — женщина не стоит труда, и начинаются rendez-vous нового сорта; не мелодраматические rendez-vous
с замирающим
сердцем на балконе «
с гитарою и шпагой», а спокойное свидание у себя пред камином, в архалуке и туфлях,
с заученною лекцией сомнительных достоинств о принципе свободы…
Иосаф Платонович, выпроводив гостей, счел было нужным поговорить
с сестрой no-сердцу и усадил ее в гостиной на диване, но, перекинувшись двумя-тремя фразами, почувствовал нежелание говорить и ударил отбой.
Иосаф Платонович мало-помалу освобождался от своих снов и начал припоминать, что он в отеческом доме, но
с этим вместе его кольнуло в
сердце.
Посмотрим, скрепя наши
сердца и нервы, в некоторые недавно еще столь безобразные и неряшливые, а ныне столь отменившиеся от прошлого клочья этого гнезда, где в остром уксусе «сорока разбойников» отмачиваются и в вымоченном виде выбираются в житейское плаванье новые межеумки,
с которыми надо ликовать или мучиться и многозаботливым Марфам, и безвестно совершающим свое течение Мариям.
— После Бодростиной это положительно второй смелый удар, нанесенный обществу нашими женщинами, — объявил он дамам и добавил, что, соображая обе эти работы, он все-таки видит, что искусство Бодростиной выше, потому что она вела игру
с многоопытным старцем, тогда как Казимира свершила все
с молокососом; но что, конечно, здесь в меньшем плане больше смелости, а главное больше силы в натуре: Бодростина живая, страстная женщина, любившая Горданова
сердцем горячим и неистовым, не стерпела и склонилась к нему снова, и на нем потеряла почти взятую ставку.
— Законные! Ты меня злишь этим своим равнодушием и законностью. Ты будь человеком и имей
сердце с четырьмя желудочками: ведь вон смотри, мне суют на подпись еще особый счет в шестьсот рублей, на двое крестин, по триста рублей на каждые!
Ты думаешь, что меня тешит мой экипаж или сверканье подков моих рысаков? — нет; каждый стук этих подков отдается в моем
сердце: я сам бы, черт их возьми,
с большим удовольствием возил их на себе, этих рысаков, чтобы только не платить за их корм и за их ковку, но это нужно, понимаешь ты, Иосаф: все это нужно для того же, для того, чтобы быть богачом, миллионером…
Скажу примером: если бы дело шло между мною и вами, я бы вам смело сказала о моих чувствах, как бы они ни были глубоки, но я сказала бы это вам потому, что в вас есть великодушие и прямая честь, потому что вы не употребили бы потом мою искренность в орудие против меня, чтобы щеголять властью, которую дало вам мое
сердце; но
с другим человеком, например
с Иосафом Платоновичем, я никогда бы не была так прямодушна, как бы я его ни любила.
— А я столкнулся сейчас
с Гордановым у губернатора, — продолжал Бодростин, не обращая внимания на выход жены, — и знаете, я не люблю руководиться чужими мнениями, и я сам Горданова бранил и бранил жестоко, но как вы хотите, у этого человека еще очень много
сердца.
— Кроме того говорю и о
сердце. Мы
с ним ведь старые знакомые и между нами были кое-какие счетцы. Что же вы думаете? Ведь он в глаза мне не мог взглянуть! А когда губернатор рекомендовал ему обратиться ко мне, как предводителю, и рассказать затруднения, которые он встретил в столкновениях
с Подозеровым, так он-с не знал, как со мной заговорить!
И между тем никто никогда не остановился на душе ее, никто не полюбил ее за ее
сердце, не сказал ей, что он ей вверяется, что он ей верит и хочет слиться
с нею не в одном узком объеме чувственной любви!
Ему и в голову не приходило, что он самое свежее свое бесчестие вез
с самим собою, да и кто бы решился заподозреть в этом влаственную красоту Глафиры, взглянув на прилизанного Ропшина, в душе которого теперь было столько живой, трепещущей радости, столько юношеской гордости и тайной, злорадной насмешки над Висленевым, над Гордановым и над всеми смелыми и ловкими людьми, чья развязность так долго и так мучительно терзала его юное, без прав ревновавшее
сердце.
— У вас, я вижу, благородное
сердце. Вино херес… это благородное вино моей благородной родины, оно соединяет крепость
с ароматом. Пью, милостивый государь, за ваше здоровье, пью за ваше благородное здоровье.
Собственный дом ей представлялся давно покинутым раем, в который уже нельзя вернуться, и бедная девушка, прислонясь лбом к холодному стеклу окна,
с замирающим
сердцем думала: пусть вернется Подозеров, и я скажу ему, чтоб он взял меня
с собой, и уеду в город.
Увидав себя на дворе генеральши, Лариса в первый раз в жизни почувствовала тот сладостный трепет
сердца, который ощущается человеком при встрече
с близкими людьми, после того как ему казалось, что он их теряет невозвратно.
— Не знаю-с, как мне бог по
сердцу положит.
Лара опять метнулась к двери, которая вела в столовую, где спала тетка, и…
с незнакомым до сих пор чувством страстного замирания
сердца притворила эту дверь.
Он рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств тех, кого губил Висленев, и эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей;
сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью, какой я никогда ни к кому не ощущала до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь моя не стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения этих людей заклокотала в душе моей
с такою силой, что я целые сутки не могла иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех, кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь будет пробуждена к тяжелому ответу.
Генеральша взвизгнула, взялась за
сердце и, отыскав дрожащею рукой спинку стула, тихо на него села. Она была бледна как плат и смотрела в глаза Форовой. Катерина Астафьевна, тяжело дыша, сидела пред нею
с лицом покрытым пылью и полузавешанным прядями седых волос.
С каждою шпилькой, которую девушка, убирая голову Бодростиной, затыкала в ее непокорные волнистые волосы, Глафира пускала ей самый тонкий и болезненно острый укол в
сердце, и слушавший всю эту игру Горданов не успел и уследить, как дело дошло до того, что голос девушки начал дрожать на низких нотах: она рассказывала, как она любила и что из той любви вышло…
Дело в том, что прежде чем Лара приступила к Подозерову
с решительным словом, на крыльце деревянного домика, занимаемого Андреем Ивановичем, послышались тяжелые шаги, и в тот момент, когда взволнованная генеральша отошла к стене, в темной передней показалась еще новая фигура, которой нельзя было ясно разглядеть, но которую
сердце майорши назвало ей по имени.
Катерина Астафьевна горячо приняла к
сердцу эту обиду и, не укоряя Форова, поставившего ее в такое положение, велела денщику стащить
с чердака свой старый чемодан и начала укладывать свои немудрые пожитки.
И
с тех пор она начала нежно за ним ухаживать и положила в
сердце своем надежду «привести его к Богу»; но это ей никогда не удавалось и не удалось до сих пор.
Но когда окончилась вечерняя и среди церкви поставили аналой, зажгли пред ним свечи и вынесли венцы,
сердце бедной женщины сжалось от неведомого страха, и она, обратясь к Евангеловой попадье и к стоявшим
с нею Синтяниной и Ларисе, залепетала...
Это, разумеется, было очень неприятно и само по себе, потому что добрый и любящий Жозеф ожидал совсем не такого свидания, но сюда примешивалась еще другая гадость: Глафира пригласила его налету ехать за нею в Прагу, что Жозеф, конечно, охотно бы и исполнил, если б у него были деньги, или была, по крайней мере, наглость попросить их тут же у Глафиры; но как у Иосафа Платоновича не было ни того, ни другого, то он не мог выехать, и вместо того, чтобы лететь в Прагу
с следующим поездом, как желало его влюбленное
сердце, он должен был еще завести
с Глафирой Васильевной переписку о займе трехсот гульденов.
«Надо доделывать, — опять шептало ей ее соображение, — ну, пусть так; ну, пусть надо: допустим даже, что все это удастся и благополучно сойдет
с рук; ну, что же тогда далее? Чем жить?.. Умом? Господи, но ведь не в акушерки же мне поступать! Умом можно жить, живучи полною жизнью и
сердцем… Стало быть, надо жить
сердцем?»
Белоусый, сухой старик, сняв
с себя
с обидой мундир, затаил на
сердце всю злобу своего унижения и, сидя по отставному положению в мерлушечьем архалучке, зорко презирал вдаль и вглубь своими бесцветными глазами и кое в чем жестоко ошибался…
— Да, ты постоянно резок; даже уж очень резок, — вмешался Евангел и пояснил мягко, что хотя замеченный Форовым раздел действительно как будто существует, но в этом виновата не природа, для которой нет оснований обделять прекрасное тело добрыми свойствами, а виноваты в том люди, потому что они красавицам больше прощают, больше льстятся и тем кружат им головы и портят
сердца, делают их своенравными, заносчивыми, и тогда уж плохо тем, кому придется
с такою женщиной жить.
Форов сказал «наплевать», а Катерина Астафьевна, которая была первою из набредших на мысль о существовании такой ревности и последнею из отрицавших ее на словах, наконец разошлась
с племянницей далее всех. Это последовало после отчаянной схватки, на которую майорша наскочила
с азартом своей кипучей души, когда убедилась, что племянница считает своею соперницей в
сердце мужа нежно любимую Катериной Астафьевной Синтянину, да и самое ее, Форову, в чем-то обвиняет.
Глядя на Глафиру
с робким замиранием
сердца днем, он не освобождался от своего томления ночью и думал о том блаженном часе, когда он, ничтожная «ревельская килька», как называл его Бодростин, считавший для него высокою даже любовь жениной горничной, завладеет самою его женой и ее состоянием.