Неточные совпадения
Запечатав это письмо, он положил его под обложку красиво переплетенной маленькой книжечки, завернул ее в бумагу, снова запечатал и велел лакею отнести Бодростиной. Затем, когда слуга исчез, Горданов сел пред зеркалом, развернул свой бумажник, пересчитал
деньги и, сморщив
с неудовольствием лоб, долго сидел, водя в раздумьи длинною ручкой черепаховой гребенки по чистому, серебристому пробору своих волос.
«Она всегда толкова, и дело здесь, очевидно, идет о сегодня», — сказал он себе и, положив такое решение, вздохнул из глубины души и, обратясь к сидевшему в молчании Висленеву, добавил: — так-то, так-то, брат Савушка; все у нас
с тобой впереди и
деньги прежде всего.
— Еще бы!
Деньги, дитя мое, большой эффект в жизни. И вот раз, что они у нас
с тобой явятся в изобилии, исцелятся даже и все твои язвы сердечные. Прежде же всего надобно заботиться о том, чтобы поправить грех юности моей
с мужичонками. Для этого я попрошу тебя съездить в деревню
с моею доверенностью.
— Будут; все будет: будут
деньги, будет положение в свете; другой жены новой только уж не могу тебе обещать; но кто же в наш век из порядочных людей живет
с женами? А зато, — добавил он, схватывая Висленева за руку, — зато любовь, любовь… В провинциях из лоскутков шьют очень теплые одеяла… а ты, каналья, ведь охотник кутаться!
— Как
с какой стати? Все дорожает, а
деньги дешевеют. Матушка наша, я помню, платила кухарке два рубля серебром в месяц, а мы теперь сколько платим?
Он потом учредил кассу ссуд на чужое имя, и драл и
с живого, и
с мертвого, говоря, что это нужно для „общего дела“, но разве какое-нибудь общее дело видало его
деньги?
Отец его некогда истратил чудовищные
деньги на ухаживание за его матерью и еще большие — на выкуп ее из табора; но, прожив
с нею один год
с глазу на глаз в деревне, наскучил ее однообразными ласками и вывел ее в особый хуторок, а сам женился на девушке соответственного положения.
— Что вам от меня нужно? — спросил он. — Ах, да… ваши
деньги… Ну, извините, вы их не заслужили, — и
с этим Павел Николаевич, едва заметно улыбнувшись, сжал в руке билет и сунул его в жилетный карман.
— Да; ну да уж бог
с вами, берите… Что вы на меня остервенились как черт на попа? Не опасайтесь, это не фальшивые
деньги, я на это тоже неспособен.
— Ничего я не отзвонила, потому что он нынче держит немца лакея, ужасного болвана, которому он только кивнет, и тот сейчас выпроводит: уже такие примеры были и
с Паливодовой, и
с Ципри-Кипри, а
денег он мне не отдал, потому что, говорит, «вам больше не следует».
— Я сама удостоверялась обо всем: всё правда, мне ничего не дали на общее дело, но этого мало: знайте и ведайте, что Оболдуев обломал дела, он забрал не только женины
деньги, но и
деньги свояченицы, и на эти
деньги будет… издаваться газета
с русским направлением!
— Да как вы хотите… какой решительности?..
С одной стороны… такое необыкновенное предложение, а
с другой… оно тоже стоит
денег, и опять риск.
Позвольте вам заметить, что я ведь понимаю, в чем дело, и беру
деньги недаром: если бы вы перевенчались
с каким попало,
с самым плохеньким чиновником, вы бы должны были тотчас же, еще до свадьбы, вручить ему все
деньги сполна, а тут всегда большой риск: он может взять
деньги и отказаться венчаться.
С него как
с гуся вода, а
деньги пропали…
В таких положениях все благородные и безрасчетливые люди бывают очень уступчивы и щедры на обязательства, и Иосаф Платонович, не возразив ни одного слова против бесчестного требования
с него
денег на содержание многочисленного чужого семейства, гордо отвечал, что он теперь, к сожалению, не может произвесть всего этого, по правде сказать, неожиданного платежа, но что он готов признать долг и подписать обязательство.
Висленев остался на минуту один, но вдруг бросился вслед за Гордановым, догнал его на лестнице и сказал, что он согласен платить жене в год даже и тысячу рублей, но только
с тем, чтобы
с него не требовали этих
денег в течение первых трех лет его оброчного положения, а взяли бы на эту сумму вперед за три года вексель.
Этого чиновника, вообще довольно нелюдимого и пользующегося несколько странною репутацией, теперь все в один голос обвиняют в вымогательстве
денег с помещика Павла Горданова за сделку сего последнего
с крестьянами по размене некоторого поземельного участка, где Горданов вознамерился построить для крестьян ремесленную школу.
Здесь она, со слов только что полученного ею от Висленева письма, описывала ужасное событие
с гордановским портфелем, который неизвестно кем разрезан и из него пропали значительные
деньги, при таких обстоятельствах, что владелец этих
денег, по чувству деликатности к семейной чести домовладельца, где случилось это событие, даже не может отыскивать этой покражи, так как здесь ложится тень на некоторых из семейных друзей домохозяев.
Добыть большие
деньги Горданов давно знал каким образом: дело это стояло за сорока тысячами, которые нужны были для расчета
с долгами и начала миллионной операции; надо было только освободить от мужа Бодростину и жениться на ней, но из этих двух дел последнее несомненно устраивалось само собою, как только устроилось бы первое.
Супруги эти
с первой же поездки показали, как они заживут. На триста рублей, подаренных Поталеевым молодой, они накупили подарков всем, начиная
с самих приказных и кончая стряпухой, рублей пятьдесят выдали во вспомоществование какому-то семейству, остальное истратили в Москве и остались совсем без
денег.
Дорогой они опять пожуировали, и извозчик вез-вез их, да надокучило ему, наконец,
с ними путаться, а
деньги забраны, он завернул в поле во время грозы, стал на парине, да выпряг потихоньку коней и удрал.
Висленев появился
с лампой, и вдвоем
с Гордановым стал исправлять нарушенный на столе порядок, а Глафира Васильевна, не теряя минуты, вошла к себе в комнату и, достав из туалетного ящика две радужные ассигнации, подала их горничной,
с приказанием отправить эти
деньги завтра в Петербург, без всякого письма, по адресу, который Бодростина наскоро выписала из письма Ципри-Кипри.
Глупец, я взялся за роль страшного и непобедимого силача
с пустыми пятью-шестью тысячами рублей, которые она мне сунула, как будто я не мог и не должен был предвидеть, что этим широким разгоном моей бравурной репутации на малые средства она берет меня в свои лапы; что, издержав эти
деньги, — как это и случилось теперь, — я должен шлепнуться со всей высоты моего аршинного величия?
И
с этим Горданов опять встал, бросил на стол
деньги за чай и ушел.
Затем Бодростина посмотрела поданный ей счет, заплатила
деньги и, велев выносить вещи, стала надевать пред зеркалом черную касторовую шляпу
с длинным вуалем.
Вскоре за сим Катерина Астафьевна сдала плачущим солдатам все хранившиеся у нее на руках их собственные
деньги, а затем майор распростился со своим батальоном, сел
с своею подругой в рогожную кибитку и поехал.
Казимире было жаль этих
денег, но
с другой стороны она не могла рассчитывать, чтоб история эта потянулась на год, на два.
Кишенского это изумило. Никак не думая, чтобы Бодростин мог нуждаться в наличных
деньгах, Кишенский принял из рук дамы-посредницы вексель, списал его в памятную книжечку и возвратил
с отказом в дисконте.
— Да я и не гонюсь-с за этим обществом-с, и не гонюсь-с; но вы напрасно тоже думаете, что вас озолотят. Надуют-с! Уж много таких же, как вы, франтов разлетались: думали тоже, что им за их бон-тон невесть сколько отсыпят. Вздор-с! и здесь есть кому деньги-то забирать…
Это, разумеется, было очень неприятно и само по себе, потому что добрый и любящий Жозеф ожидал совсем не такого свидания, но сюда примешивалась еще другая гадость: Глафира пригласила его налету ехать за нею в Прагу, что Жозеф, конечно, охотно бы и исполнил, если б у него были
деньги, или была, по крайней мере, наглость попросить их тут же у Глафиры; но как у Иосафа Платоновича не было ни того, ни другого, то он не мог выехать, и вместо того, чтобы лететь в Прагу
с следующим поездом, как желало его влюбленное сердце, он должен был еще завести
с Глафирой Васильевной переписку о займе трехсот гульденов.
Наконец он получил от нее эти
деньги, но не прямо из ее рук, а чрез контору, и
с наказом, для вящего маскирования этих отношений, расписаться в получении этих
денег, как мажордом Бодростиной, что Висленев в точности и исполнил, хотя и улыбался женскому капризу Глафиры, наименовавшей его в переводном векселе своим мажордомом…
— А вот, наконец, и мой мажордом; теперь, chère princesse, [Дорогая княгиня (франц.).] мы можем ехать. Вы не развязывайте ваших вещей, monsieur Joseph: мы сегодня же выезжаем. Вот вам
деньги, отправьтесь на железную дорогу и заготовьте семейное купе для меня
с баронессой и
с княгиней, и возьмите место второго класса себе.
С баронессиным стряпчим, словом компанионом по второклассному вагону, новый мажордом говорил мало и неохотно: его унижало в его собственных глазах это сообщество
с человеком, возведенным в звание стряпчего, очевидно, единственно ради важности, а в самом деле бывшего просто громадным дворецким, которому было поручено ведение дорожных расходов и счетов и переписки по требованию
денег от управителей домов и земель баронессы.
(Он давно забыл, как имеют свои собственные
деньги, и постоянно брал у всех, у кого мог, взаймы, и всегда маленькими суммами, и притом, к чести его, всегда выпрашивал их
с большим смущением и на самый кратчайший срок).
Глафира сообщила брату о доходивших до нее в Париж странных слухах насчет ее мужа, о его безумных, рискованных предприятиях и еще более о его странной связи
с княгиней Казимирой, связи, которая стоила старику чудовищных
денег и, наконец, угрожала теперь скандалом по случаю пропажи ребенка.
Встревоженный угрозой судом, которую сделала ему вчерашний день княгиня Казимира, Михаил Андреевич не отдавал себе ясного отчета в положении своих дел: он даже не думал о жене и хлопотал только об одном: как бы разойтись
с Казимирой. Под неотступным давлением этой заботы, он, как только встал, бросился рыскать по городу, чтоб искать
денег, нужных для сделки
с Казимирой. Он даже завернул в департамент к Грегуару и просил его, не может ли тот помочь ему в этом случае.
Он повертелся
с этими
деньгами, хотел заплатить, но
с ним что-то случилось.
— Я не знаю-с, но он должен по законным документам. Ведь вот он и за сестрин дом
деньги взял, и их тоже, говорят, нет.
Ему было совестно ехать туда по двум причинам: во-первых, он не знал, что ответить сестре о
деньгах, которые взял под залог ее дома
с обещанием возвратить их, а во-вторых, выкрашенные в Берлине волосы его отросли и у него была теперь двуцветная голова: у корня волос белокурая, а ниже — черная.
Жозеф не говорил сестре о
деньгах, а она его о них не спрашивала. К тому же, брат и сестра почти не оставались наедине, потому что Глафира Васильевна считала своею обязанностию ласкать «бедную Лару». Лариса провела ночь в смежной
с Глафирой комнате и долго говорила о своем житье, о муже, о тетке, о Синтяниной, о своем неодолимом от последней отвращении.
В первом Андрей Иванович просил жену не беспокоиться и гостить сколько ей прогостится, а во втором он сообщал Жозефу, что он приискал человека, который согласен ссудить ему на не особенно тяжких условиях сумму
денег, необходимую для выкупа Ларисиного дома, но что этот заимодавец, доверяя
деньги Подозерову под его личное обязательство, желает только, чтобы вексель подписали два лица
с взаимною друг за друга порукой.
Висленев всячески содействовал их сближению, которое, впрочем, не переходило пределов простого дружества, о чем Жозеф, может быть, и сожалел, в чем, может быть, и сомневался, так как тотчас же после устроенного им свидания Лары
с Гордановым в своей комнате начал писать Павлу Николаевичу записочки о ссуде его
деньгами, по одной стереотипной форме, постоянно в таких выражениях: «Поль, если ты любишь мою бедную сестренку Лару, пришли мне, пожалуйста, столько-то рублей».
Горданов смеялся над этими записками, называл Жозефа в глаза Калхасом, но
деньги все-таки давал, в размере десяти процентов
с выпрашиваемой суммы, ввиду чего Жозеф должен был сильно возвышать цифру своих требований, так как, чтобы получить сто рублей, надо было просить тысячу. Но расписок опытный и хитрый Жозеф уже не давал и не употреблял слов ни «заем», ни «отдача», а просто держался формулы: «если любишь, то пришли».
Лару это заняло, и она
с любопытством слушала, как Горданов доказывал ей, что если никто из родных не вмешается в брак, то кому же какое дело протестовать. Он привел ей в пример несколько дам, благополучно вышедших замуж от живых мужей, и Лара согласилась, что это хорошее средство для поправления фальшивых положений в глазах света, «не карающего преступлений, но требующего для них тайны». А через неделю Лара взяла
деньги, назначавшиеся на выкуп ее дома, и в один день собралась за границу.
За то, что я верный раб, я крепостной слуга, не наемщик скаредный, не за
деньги тебе служил, а за побои, потому что я правду говорил, и говорил я тебе, что я тебя переживу, и я тебя пережил, пережил, и я на суд
с тобой стану, и ты мне поклонишься и скажешь: «прости меня, Сид», и я тебя тогда прощу, потому что я верный раб, а не наемщик, а теперь ты лежи, когда тебя бог убил, лежи и слушай.
И оба они выздоровели, и началась
с тех пор между ними новая распря: Бодросткн, которого опять произвели за храбрость в офицеры, давал Сиду и отпускную, и
деньги, и землю, но Сид Тимофеевич все это
с гордостию отверг.
— А документы-с, господа, расписки на него представляю. Как же: не раз за него в полку свои хоть малые
деньги платил… Теперь ему это в головы положу.
— Хорошо, а
деньги с вами?