Неточные совпадения
В
чем заключались те вины Иосафа Висленева, которые Александра Ивановна разрешала и отпускала ему не иначе как
после покаяния?
Он был уверен,
что весь этот разговор веден его дочерью просто ради шутки; но это была с его стороны большая ошибка, которая и обнаружилась на другой же день, когда старик и старуха Гриневичи сидели вместе
после обеда в садовой беседке, и к ним совершенно неожиданно подошла дочь вместе с генералом Синтяниным и попросила благословения на брак.
Объяснения, которые
после этого последовали у них наедине с дочерью, были по обычаю очень кратки и не выяснили ничего, кроме того,
что Саше брак с Синтяниным приходится более всего по мыслям и по сердцу. Говорить более было не о
чем, и дочь Гриневича была обвенчана с генералом.
По крайней мере носились слухи,
что будто, вскоре
после замужества Александры Ивановны, генерал, ее супруг, вызвался исходатайствовать ее отцу его прежнее служебное место, но генеральша будто даже отклоняла это, хотела погордиться на стариковский счет.
Конечно, было средство женить на себе принципного дурака, сказать,
что я стеснена в своей свободе, и потребовать, чтобы на мне женился кто-нибудь «из принципа», вроде Висленева… но мне все «принципные»
после вас омерзели…
— Не бойся, он распахнется, так
что его
после и не застегнешь.
— Да, выбирала; но скажи, пожалуйста,
что же он стал,
что ли, хитр
после житейских трепок?
— Ах, Боже мой! еще и на это будто нужна причина?
После этого я могу думать,
что и ты имеешь особую причину допрашивать меня о зеленом платье?
«
Чем я позже ему это сообщу, тем лучше, — думал он, —
чего же мне и спешить? Я с этим и ушел сюда, чтобы затянуть время. Пусть там
после Горданов потрунит над моими увлечениями, а между тем время большой изобретатель. Подчинюсь моей судьбе и буду спать, как они спят».
—
После Бодростиной это положительно второй смелый удар, нанесенный обществу нашими женщинами, — объявил он дамам и добавил,
что, соображая обе эти работы, он все-таки видит,
что искусство Бодростиной выше, потому
что она вела игру с многоопытным старцем, тогда как Казимира свершила все с молокососом; но
что, конечно, здесь в меньшем плане больше смелости, а главное больше силы в натуре: Бодростина живая, страстная женщина, любившая Горданова сердцем горячим и неистовым, не стерпела и склонилась к нему снова, и на нем потеряла почти взятую ставку.
Возвратясь в Петербург
после трехлетнего отсутствия, Горданов был уверен,
что здесь в это время весь хаос понятий уже поосел и поулегся, — так он судил по рассказам приезжих и по тону печати, но стройность, ясность и порядок, которые он застал здесь на самом деле, превзошел его ожидания и поразили его.
После первых незначащих объяснений о времени приезда и о прочем, они перешли в маленький, также густо меблированный кабинетец, где Кишенский сам сел к письменному столу и, указав против себя место Горданову, не обинуясь спросил:
чем он может служить ему?
— И он, как он ни прост, поймет,
что бумаги надо выручить. Впрочем, это уже будет мое дело растолковать ему, к
чему могут повести эти бумаги, и он поймет и не постоит за себя. А вы, Алина Дмитриевна, — обратился Горданов к даме, бесцеремонно отгадывая ее имя, — вы можете тогда поступить по усмотрению: вы можете отдать ему эти бумаги
после свадьбы, или можете и никогда ему их не отдавать.
Видясь с нею
после этого в течение нескольких дней в № 7 квартиры Кишенского, где была семейная половина этого почтенного джентльмена, Горданов убедился,
что он сдает Висленева в такие ежовые рукавицы,
что даже
после того ему самому, Горданову, становилось знакомым чувство, близкое к состраданию, когда он смотрел на бодрого и не знавшего устали Висленева, который корпел над неустанною работой по разрушению «василетемновского направления», тогда как его самого уже затемнили и перетемнили.
Сам священник, которому надлежало совершить брак, был обманут: ему было сказано,
что предстоящий брак, конечно, юридически вполне законный, имеет, однако, свою романическую сторону, которая требует некоторого снисхождения, и священник, осторожно обсуждая каждый свой шаг, сделал только самые возможные снисхождения, но при всем том, перевенчал Висленева с Фигуриной,
после долго не знал покоя: так невообразимо странен и необъясним вышел брак их.
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине
после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому
что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
— Свиньи! — коротко отвечал ему Горданов, которому Иосаф Платонович единому только слагал свои жалобы на семейные обиды, потому
что Ванскок совершенно охладела к нему
после его женитьбы.
Горданову Иосаф Висленев сообщал и свои надежды,
что эти три тысячи зато будут для него последним уроком,
что он их выплатит, как наказание за свою неуместную доверчивость, и откланяется; но пока он искал средства расплатиться и раскланяться, прошло еще полгода, и ему был предъявлен второй счет на такую же сумму, от признания которой не было возможности уклониться
после того, как эта статья раз уже была признана, и Висленев явился должником своей жены уже не на три, а на шесть тысяч рублей.
Данка уговорила Ципри-Кипри доплатить, без ведома мужа, всю убыточную разницу с тем,
что после, когда таким образом будет доказана честность и стойкость Ципри-Кипри, Данка склонит своего мужа оказать еще больший кредит самой Ципри-Кипри, и тогда Данка сама пойдет с нею в желаемую компанию, и они сами, две женщины, поведут дело без мужей и, заручившись сугубым кредитом, наконец обманут мужа Данки.
— Но, однако же, ты понимаешь,
что после этого уж мне в их доме жить нельзя, потому
что все это было и при жене, и при детях, и при прислуге…
«И не странно ли все это? — рассуждал, засыпая
после обеда в кресле, Акатов. — Положим,
что Горданов всегда и был, и есть, и будет мерзавец, но почему же я знаю теперь, каков стал и Подозеров? Провинция растлевает нравы… И наконец этот цинизм: „взятки“, „вымогательство“… фуй! Почему же на меня этого не скажут? Почему ко мне никакой этакий Горданов не подкрадется?»
— Да вот забыла, о
чем с мужем
после свадьбы говорила, оттого и ниток не распутаю. На свою память сержусь, — и с этим майорша, отбросив клубок, схватила жестянку из-под сардинок, в которой у нее лежали ее самодельные папироски и спички, и закурила.
— Даже жалею,
что я с ним когда-нибудь сходился Этот человек спокоен и скромен только по внешности; бросьте искру, он и дымит и пламенеет: готов на укоризны целому обществу, зачем принимают того, зачем не так ласкают другого. Позвольте же наконец, милостивый государь, всякому самому про себя знать, кого ему как принимать в своем доме! Все люди грешны, и я сам грешен, так и меня не будут принимать. Да это надо инквизицию
после этого установить! Общество должно исправлять людей, а не отлучать их.
После этого Летушка ни самого Рупышева не приняла, ни одного его письма не распечатала и вскоре же, при содействии Поталеева, уехала к своим в Москву. А в Москве все та же нужда, да нужда, и все только и живы,
что поталеевскими подаяниями. Поталеев ездит, останавливается и благодетельствует. Проходит год, другой, Лета все вдовеет. Вот Поталеев ей и делает вновь предложение. Лета только усмехнулась. А Поталеев и говорит...
— Мне необходимо с вами говорить.
После того,
что было вчера вечером в парке…
—
После того,
что было вчера между нами, ни нынче и никогда не может быть ни о
чем никакого разговора.
— Я побледнел? — переспросил Подозеров. — Не знаю, быть может, я еще немножко слаб
после болезни… Я, впрочем, все слышал,
что говорили… какая-то женщина упала…
— Признаюсь, я бы хотела видеть рыдающего от страсти… отшельника, монаха, настоящего монаха… И как бы он
после, бедняжка, ревновал. Эй, человек! подайте мне еще немножко рыбы. Однажды я смутила схимника: был в Киеве такой старик, лет неизвестных, мохом весь оброс и на груди носил вериги, я пошла к нему на исповедь и насказала ему таких грехов,
что он…
— Я это для тебя сделаю, — отвечала, вставая, Бодростина. — Но
что это такое? — добавила она, остановясь в дверях: — я вижу,
что фонарик у меня в кабинете гаснет, а я
после рассказов Водопьянова боюсь одна ходить в полутьме. Висленев! возьмите лампу и посветите мне.
Утро прошло скучно. Глафира Васильевна говорила о спиритизме и о том,
что она Водопьянова уважает, гости зевали. Тотчас
после обеда все собрались в город, но Лариса не хотела ехать в свой дом одна с братом и желала, чтоб ее отвезли на хутор к Синтяниной, где была Форова. Для исполнения этого ее желания Глафира Васильевна устроила переезд в город вроде partie de plaisir; [приятной прогулки (франц.).] они поехали в двух экипажах: Лариса с Бодростиной, а Висленев с Гордановым.
Увидав себя на дворе генеральши, Лариса в первый раз в жизни почувствовала тот сладостный трепет сердца, который ощущается человеком при встрече с близкими людьми,
после того как ему казалось,
что он их теряет невозвратно.
Человек в первые минуты
после вспышки чувствует себя бодро и крепко, — крепче
чем всегда, в пору обыкновенного спокойного состояния.
— Ни одной, ни одной секунды здесь быть не хочу,
после того,
что я видела своими глазами.
После этих слов, которые я поняла во всей их безнатурности и цинизме, со мною произошло нечто странное: они возбудили во мне чувство… неодолимой гадливости, — человек этот точно отпал от моего сердца и уже более никогда к нему не приближался, хотя тем не менее я бы все-таки пошла за него замуж, потому
что я его безмерно жалела.
Я уже сказала,
что генерал Синтянин, нынешний муж мой, от которого зависело все, или, по крайней мере, очень многое для этих несчастных, искал руки моей, и
после моего отказа в ней мстил отцу моему.
—
Чего нельзя? — огрызнулся майор. — Вы еще не знаете,
что я хочу делать, а уж говорите нельзя. Учитесь прежде разуму, а
после говорите!
— Ну,
что это было? Ничего не было.
После узнаете: видите вон птаха-квартаха торчит и слушает, а вот и, слава Богу, Торочка оживает! — молвил он, заметив движение век у жены.
Прошло около месяца
после бойни, устроенной Гордановым, а Подозеров все еще был ближе к смерти,
чем к выздоровлению.
«Прошу вас, Лариса Платоновна, не думать,
что я бежал из ваших палестин, оскорбленный вашим обращением к Подозерову. Спешу успокоить вас,
что я вас никогда не любил, и
после того,
что было, вы уже ни на
что более мне не нужны и не интересны для моей любознательности».
«У нее нет ничего, — решил, глядя на нее, Подозеров. — Она не обрежет волос, не забредит коммуной, не откроет швейной: все это для нее пустяки и утопия; но она и не склонит колена у алтаря и не помирится со скромною ролью простой, доброй семьянинки. К
чему ей прилепиться и
чем ей стать? Ей нечем жить, ей не к
чему стремиться, а между тем девичья пора уходит, и особенно теперь,
после огласки этой гнусной истории, не сладко ей, бедняжке!»
— Это смех! — ответила майорша. — От досады замуж идет! Или она затем выходит, чтобы показать,
что на ней еще и
после амуров с Гордашкой честные люди могут жениться!
Что же, дуракам закон не писан: пусть хватит шилом нашей патоки!.. Когда же будет эта их «маланьина свадьба»?
Лара не ревновала к ней мужа, но она боялась не совладеть с нею, а к тому же
после венчания Лариса начала думать: не напрасно ли она поторопилась,
что, может быть, лучше было бы… уехать куда-нибудь, вместо того, чтобы выходить замуж.
— Да нет-с ее, жестокости, нет, ибо Катерина Астафьевна остается столь же доброю
после накормления курицей Драдедама, как была до сего случая и во время сего случая. Вот вам — есть факт жестокости и несправедливости, а он вовсе не значит того,
чем кажется. Теперь возражайте!
На другой день
после этой беседы, происходившей задолго пред теми событиями, с которых мы начали свое повествование, майор Форов, часу в десятом утра, пришел пешком к отцу Евангелу и сказал,
что он ему очень поправился.
— Ну так
что же такое; они
после поверят.
— А
что же такое, например, я буду
после обществу предписывать?
При помощи спиритизма и денег это было устроено так легко,
что Глафира через месяц
после приезда в Париж была принята самыми суровыми ревнительницами добродетели, получила от них выражения внимания и дружбы и даже свободно могла бы делать втайне какие угодно тайные дела, и в свете ей нашлась бы поддержка, и всякий намек на ее прошедшее почитался бы не иначе, как злонамеренной клеветой.
«Вничью», — опять подсказал ей смущающий голос. «Вничью, потому
что…
что же ты сделаешь
после всего этого с самою собою?»
— А далее?.. А далее?.. Я не знаю,
что далее… И она лежала, кусая себе губы, и досадливо вглядывалась в ту страшную духовную нищету свою, которая готовилаей
после осуществления ее плана обладать громадным вещественным богатством, и в эти минуты Глафира была человек, более
чем все ее партнеры. Она видела и мысленно измеряла глубину своего падения и слала горькие пени и проклятия тому, кто оторвал ее от дающих опору преданий и опрокинул пред ней все идеалы простого добра и простого счастия…
Прочитав это письмо тотчас
после короткого и быстрого свидания с мужем, Гордановым, Ропшиным и Кишенским, Глафире не было особенного труда убедить их,
что вытащенный из ванной комнаты и безмолвствовавший мокрый Жозеф возвратился в умопомешательстве, во имя которого ему должны быть оставлены безнаказанно все его чудачества и прощены все беспокойства, причиненные им в доме.