Неточные совпадения
Генерал Синтянин овдовел и остался жить
один с глухонемою дочкой; ему показалось очень скучно; он нашел, что для него
не поздно еще
один раз жениться, и сделал предложение Александре Ивановне Гриневич.
Легкая фигура ее имеет свою особенность, и особенность эта заключается именно в том, что у нее
не только была фигура, но у нее была линия; видя ее
раз, ее можно было нарисовать всю
одною чертою от шляпки до шлейфа.
Одним словом, это была сама Глафира Васильевна Бодростина, жена престарелого губернского предводителя дворянства, Михаила Андреевича Бодростина, — та самая Бодростина, которую
не раз вспоминали в Висленевском саду.
— Когда здесь, в проезд государя, были маневры, она говорит, что слышала, как дрожали стекла от пушек, но произносить… я
не слыхала ни звука, а тетушка говорит, что она
один раз слышала, как Вера грубо крикнула
одно слово… но Бог знает, было ли это слово или просто непонятный звук…
Будучи перевенчан с Алиной, но
не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц
один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый
раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата никогда
не исполнялись, и жена Висленева, всякий
раз по исполнении Иосафом Платоновичем
одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы,
не приходила.
— Так прошу же тебя, доверши мне твои услуги: съезди еще
раз на твоих рысаках к ним, к этим подлецам, пока они
не уехали на своих рысаках на пуант любоваться солнцем, и скажи им, что дело
не подается ни на шаг, что они могут делать со мной, что им угодно: могут сажать меня в долговую тюрьму, в рабочий дом, словом, куда только могут, но я
не припишу на себя более ни
одной лишней копейки долга; я
не стану себя застраховывать, потому что
не хочу делать мою кончину выгодною для моих злодеев, и уж наверное (он понизил голос и, весь побагровев, прохрипел)… и уж наверное никогда
не коснуся собственности моей сестры, моей бедной Лары, которой я обещался матери моей быть опорой и от которой сам удалил себя, благодаря… благодаря… окутавшей меня подтасованной разбойничьей шайке…
— Да, кому падать за обычай, тому действительно
не штука и еще
один лишний
раз упасть.
Он называл по именам Катерину Астафьевну Форову, генеральшу и Ларису, которых во все это время постоянно видел пред собою, но он ни
разу не остановился на том, почему здесь, возле него, находятся именно эти, а
не какие-нибудь другие лица; он ни
разу не спросил ни
одну из них: отчего все они так изменились, отчего Катерина Астафьевна осунулась, и все ее волосы сплошь побелели; отчего также похудела и пожелтела генеральша Александра Ивановна и нет в ней того спокойствия и самообладания, которые
одних так успокаивали, а другим давали столько материала для рассуждений о ее бесчувственности.
Описанная неожиданная сцена между Ларисой и Подозеровым произошла очень быстро и тихо, но тем
не менее, нарушив безмолвие, царившее во все это время покоя больного, она
не могла таиться от двух женщин, присутствовавших в другой комнате, если бы внимание их в эти минуты
не было в сильнейшей степени отвлечено другою неожиданностью, которая, в свою очередь,
не обратила на себя внимания Ларисы и Подозерова только потому, что первая была слишком занята своими мыслями, а второй был еще слишком слаб для того, чтобы соображать
разом, что делается здесь и там в
одно и то же время.
— Да что-с? сижу бывало, глажу ее по головке да и реву вместе с нею. И даже что-с? — продолжал он, понизив голос и отводя майора к окну: — Я уже
раз совсем порешил: уйди, говорю, коли со мной так жить тяжело; но она, услыхав от меня об этом, разрыдалась и вдруг улыбается: «Нет, — говорит, — Паинька, я никуда
не хочу: я после этого теперь опять тебя больше люблю». Она влюбчива, да-с. Это
один,
один ее порок: восторженна и в восторге сейчас влюбляется.
— Поп Евангел! Нечего вам про попа Евангела. Вам до него далеко; а тут ни поп, ни архиерей ничего
не поделают, когда на
одного попа стало семь жидовин. Что отец добрый в душу посадит, то лихой гость за
один раз выдернет.
Глафира несколько
раз отвечала ему на это утвердительно, но потом ей надоело повторять ему
одно и то же, и Висленев,
не получая новых подтверждений на свои докучанья, стал варьировать вопросы.
В три-четыре дня, которые Глафира провела в Петербурге, она виделась только с братом и остальное время все почти была дома безвыходно.
Один раз лишь, пред самым отъездом, она была опять у генерала, благодарила его за участие, рассказала ему, что все дело кончено миролюбиво, и ни о чем его больше
не просила.
Один мотив неудовольствия оставался неизменным: это ревность к генеральше, и как скоро это
раз прорвалось наружу и из тайны Лары и ее мужа сделалось известно всему дому, с нею уже
не было мирной справы.
Он несколько
раз с усилием тянул за окоченевшую руку мертвеца, но рука была тверда и
не поддавалась усилиям
одной руки Горданова.
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый
раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть,
одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Поверьте: моего стыда // Вы
не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю
раз // В деревне нашей видеть вас, // Чтоб только слышать ваши речи, // Вам слово молвить, и потом // Всё думать, думать об
одном // И день и ночь до новой встречи.
Наверное, впрочем, неизвестно, хотя в показаниях крестьяне выразились прямо, что земская полиция был-де блудлив, как кошка, и что уже
не раз они его оберегали и
один раз даже выгнали нагишом из какой-то избы, куда он было забрался.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще
раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в
один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни,
не погребут его самого, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош,
не надоело тебе сорок
раз повторять
одно и то же», — Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.