Неточные совпадения
Мы лезем
на места, не пренебрегаем властью, хлопочем о
деньгах и полагаем, что когда заберем в руки и
деньги, и власть, тогда сделаем и „общее дело“… но ведь это все вздор, все это лукавство, никак не более,
на самом же деле теперь о себе хлопочет каждый…
Он потом учредил кассу ссуд
на чужое имя, и драл и с живого, и с мертвого, говоря, что это нужно для „общего дела“, но разве какое-нибудь общее дело видало его
деньги?
Я пошла, но я не заняла той роли, которую вы мне подстроили, а я позаботилась о самой себе, о своем собственном деле, и вот я стала «ее превосходительство Глафира Васильевна Бодростина», делающая неслыханную честь своим посещением перелетной птице, господину Горданову, аферисту, который поздно спохватился, но жадно гонится за
деньгами и играет теперь
на своей и чужой головке.
Отец его некогда истратил чудовищные
деньги на ухаживание за его матерью и еще большие —
на выкуп ее из табора; но, прожив с нею один год с глазу
на глаз в деревне, наскучил ее однообразными ласками и вывел ее в особый хуторок, а сам женился
на девушке соответственного положения.
Унижаем он никогда не был, потому что всегда он был одет и обут хорошо; постоянно имел у себя карманные
деньги, считался дворянином и умел не дозволять наступать себе
на ногу.
—
На большие дела, голубка Ванскок, нужны и не малые
деньги, — заметил он своей гостье, нежась пред нею
на диване.
— Были? Вы «бедная пастушка, ваш мир лишь этот луг» и вам простительно не знать, что такое нынче называется порядочные
деньги. Вы ведь, небось, думаете, что «порядочные
деньги» это значит сто рублей, а тысяча так уж это
на ваш взгляд несметная казна.
— Может быть, и шибнуло, но
на них узда есть — семейная честь. Их дорогой братец ведь в первостепенном полку служит, и нехорошо же для них, если сестрицу за воровство
на Мытной площади к черному столбу привяжут; да и что пользы ее преследовать,
денег ведь уж все равно назад не получить,
деньги у Кишенского.
— Нет, теперь опять скажите, ожидали вы или нет, что я вам отдам
деньги? — настаивал Горданов, удерживая руку Ванскок. — Видите, как я добр! Я ведь мог бы выпустить вас
на улицу, да из окна опять назад поманить, и вы бы вернулись.
— Да; ну да уж бог с вами, берите… Что вы
на меня остервенились как черт
на попа? Не опасайтесь, это не фальшивые
деньги, я
на это тоже неспособен.
И
на что,
на коего дьявола вам фальшивые
деньги, когда экспедиция бумаг вам настоящих сколько угодно заготовит, только умейте забирать.
—
На их основании можно построить прекрасные статьи. За это
деньги дадут.
— Я сама удостоверялась обо всем: всё правда, мне ничего не дали
на общее дело, но этого мало: знайте и ведайте, что Оболдуев обломал дела, он забрал не только женины
деньги, но и
деньги свояченицы, и
на эти
деньги будет… издаваться газета с русским направлением!
— За него буду собирать
деньги и обращать их
на общее дело. Я нахожу, что это честно. Висленев молчал.
— Ну, так я вам скажу, что я вам удивляюсь, что вы мне это говорите, я никогда себя не продавал ни за большие
деньги, ни за малые, и
на княжеских любовницах жениться не способен.
— Когда наступит время расчета, — продолжал Горданов, — я у вас наличных
денег не потребую; а вы, почтенный Тихон Ларионович, дадите мне только записку, что мною у вас куплены такие-то и такие-то бумаги,
на сумму девяти тысяч рублей, и сделайте меня негласным компанионом по вашей ссудной кассе,
на соответственную моему капиталу часть, и затем мы станем работать сообща.
В таких положениях все благородные и безрасчетливые люди бывают очень уступчивы и щедры
на обязательства, и Иосаф Платонович, не возразив ни одного слова против бесчестного требования с него
денег на содержание многочисленного чужого семейства, гордо отвечал, что он теперь, к сожалению, не может произвесть всего этого, по правде сказать, неожиданного платежа, но что он готов признать долг и подписать обязательство.
Висленев остался
на минуту один, но вдруг бросился вслед за Гордановым, догнал его
на лестнице и сказал, что он согласен платить жене в год даже и тысячу рублей, но только с тем, чтобы с него не требовали этих
денег в течение первых трех лет его оброчного положения, а взяли бы
на эту сумму вперед за три года вексель.
— Чем? Разумеется,
деньгами. Не хотите ссудить меня, купите мои векселя и дайте мне срок
на год,
на два.
Здесь она, со слов только что полученного ею от Висленева письма, описывала ужасное событие с гордановским портфелем, который неизвестно кем разрезан и из него пропали значительные
деньги, при таких обстоятельствах, что владелец этих
денег, по чувству деликатности к семейной чести домовладельца, где случилось это событие, даже не может отыскивать этой покражи, так как здесь ложится тень
на некоторых из семейных друзей домохозяев.
— За это, матушка игуменья, достается, — сказал он, — а мы так сделаем… Он взял перо и написал
на поле: «Правда ли, что некто деятель васильетемновского направления, г. По-зеров (отчего бы не Позоров), будучи в доме неких гг. Вис-вых, под видом ухаживания за сестрой домохозяина, распорол неосторожно чужой портфель с
деньгами, отданными г. В.
на сохранение другом его г. Го-вым?»
— Скажите, скажите только, что я просил, — подтвердил, вставая, Кишенский и, услыхав легкий стук в двери из № 8, где снова процветала вновь омеблированная
на страховые
деньги «касса ссуд», — добавил полушепотом, — ну, а теперь, игуменья, некогда больше, некогда — вон люди и за настоящим делом стучат.
Надо было помирить петербургские долги; упрочить здесь за собою репутацию человека, крайне интересного и страшного; добыть большие
деньги, сживя со света Бодростина и женившись
на его вдове, и закабалить себе Ларису так, чтобы она была ему до гроба крепка, крепче всяких законных уз.
Добыть большие
деньги Горданов давно знал каким образом: дело это стояло за сорока тысячами, которые нужны были для расчета с долгами и начала миллионной операции; надо было только освободить от мужа Бодростину и жениться
на ней, но из этих двух дел последнее несомненно устраивалось само собою, как только устроилось бы первое.
— Он приснился молодому Спиридонову и сказал: «там, под клеенкой», и Спиридонов нашел под клеенкой завещание отца, ничего ни от кого
на погребение его не принимать, а схоронить его в четырех досках
на те
деньги, какие дадут за его золотую медаль, да за Георгиевский крест.
— Вот он и приехал в ту пору в Москву и стал у Знаменосцевых
на их пустую квартиру, которую они для него прибрали и обрядили, и начал он давать им
деньги на стол и сам у них стал кушать, приглашая всю их семью, и вдруг при этих обедах приглянулась ему Валентина; он взял да за нее и посватался.
Супруги эти с первой же поездки показали, как они заживут.
На триста рублей, подаренных Поталеевым молодой, они накупили подарков всем, начиная с самих приказных и кончая стряпухой, рублей пятьдесят выдали во вспомоществование какому-то семейству, остальное истратили в Москве и остались совсем без
денег.
Дорогой они опять пожуировали, и извозчик вез-вез их, да надокучило ему, наконец, с ними путаться, а
деньги забраны, он завернул в поле во время грозы, стал
на парине, да выпряг потихоньку коней и удрал.
Висленев появился с лампой, и вдвоем с Гордановым стал исправлять нарушенный
на столе порядок, а Глафира Васильевна, не теряя минуты, вошла к себе в комнату и, достав из туалетного ящика две радужные ассигнации, подала их горничной, с приказанием отправить эти
деньги завтра в Петербург, без всякого письма, по адресу, который Бодростина наскоро выписала из письма Ципри-Кипри.
В этом письме злополучная Espérance, в которой Горданов отгадал брата Ларисы, жаловалась безжалостному Павлу Николаевичу
на преследующую ее роковую судьбу и просила его «во имя их прежних отношений» прислать ей
денег на имя общего их знакомого Joseph W. Горданов прочел это письмо и бросил его без всякого внимания.
Глупец, я взялся за роль страшного и непобедимого силача с пустыми пятью-шестью тысячами рублей, которые она мне сунула, как будто я не мог и не должен был предвидеть, что этим широким разгоном моей бравурной репутации
на малые средства она берет меня в свои лапы; что, издержав эти
деньги, — как это и случилось теперь, — я должен шлепнуться со всей высоты моего аршинного величия?
И с этим Горданов опять встал, бросил
на стол
деньги за чай и ушел.
Горданов взял
деньги и поцеловал ее руку. Он был смят и даже покраснел от сознания своего наемничьего положения
на мелкие делишки, в значении которых ему даже не дают никакого отчета.
Вскоре за сим Катерина Астафьевна сдала плачущим солдатам все хранившиеся у нее
на руках их собственные
деньги, а затем майор распростился со своим батальоном, сел с своею подругой в рогожную кибитку и поехал.
Во все время службы майора в полку она не без труда достигла только одного, чтобы майор не гасил
на ночь лампады, которую она,
на свои трудовые
деньги, теплила пред образом, а днем не закуривал от этой лампады своих растрепанных толстых папирос; но удержать его от богохульных выходок в разговорах она не могла, и радовалась лишь тому, что он подобных выходок не дозволял себе при солдатах, при которых даже и крестился и целовал крест.
— Что ж, приходите, я перевенчаю и
денег за венец не возьму. Приходите вечерком в воскресенье чай пить: я
на сих днях огласку сделаю, а в воскресенье и перевенчаемся.
— Что за вздор такой? Какие тебе нужны башмаки? Разве не у тебя все мои
деньги? Я ведь в них отчета не спрашиваю: покупай
на них себе что хочешь.
Казимире было жаль этих
денег, но с другой стороны она не могла рассчитывать, чтоб история эта потянулась
на год,
на два.
Бодростина даже не остановилась в том городке, где он ее ждал, и не опочила в нанятой Жозефом садовой беседке, которую Висленев
на последние
деньги убрал цветами и пр.
— А вот, наконец, и мой мажордом; теперь, chère princesse, [Дорогая княгиня (франц.).] мы можем ехать. Вы не развязывайте ваших вещей, monsieur Joseph: мы сегодня же выезжаем. Вот вам
деньги, отправьтесь
на железную дорогу и заготовьте семейное купе для меня с баронессой и с княгиней, и возьмите место второго класса себе.
Висленев, впрочем, думал было возвратить эти
деньги, или намеревался хоть поговорить, что принимает их
на благородных кондициях взаймы, но дверь Бодростиной была заперта, а затем, когда голод заставил его почать ассигнацию, он уже не думал о ней разговаривать.
При помощи спиритизма и
денег это было устроено так легко, что Глафира через месяц после приезда в Париж была принята самыми суровыми ревнительницами добродетели, получила от них выражения внимания и дружбы и даже свободно могла бы делать втайне какие угодно тайные дела, и в свете ей нашлась бы поддержка, и всякий намек
на ее прошедшее почитался бы не иначе, как злонамеренной клеветой.
Все это, разумеется, стоило
денег, но Глафира
на это не скупилась.
(Он давно забыл, как имеют свои собственные
деньги, и постоянно брал у всех, у кого мог, взаймы, и всегда маленькими суммами, и притом, к чести его, всегда выпрашивал их с большим смущением и
на самый кратчайший срок).
Доброго настроения ее духа нимало не испортила даже откровенность Жозефа, который, наконец, решился признаться сестре, что он прогусарил ее
деньгами, но только уже не оправдывался тем, что его обокрали, как он думал сказать прежде, а прямо открылся, что, переехав границу, куда должен был бежать от преследования за дуэль, он в первом же городе попал
на большую игру и, желая поправить трудные обстоятельства, рискнул, и сначала очень много выиграл, но увлекся, не умел вовремя забастовать и проигрался в пух.
В первом Андрей Иванович просил жену не беспокоиться и гостить сколько ей прогостится, а во втором он сообщал Жозефу, что он приискал человека, который согласен ссудить ему
на не особенно тяжких условиях сумму
денег, необходимую для выкупа Ларисиного дома, но что этот заимодавец, доверяя
деньги Подозерову под его личное обязательство, желает только, чтобы вексель подписали два лица с взаимною друг за друга порукой.
Лару это заняло, и она с любопытством слушала, как Горданов доказывал ей, что если никто из родных не вмешается в брак, то кому же какое дело протестовать. Он привел ей в пример несколько дам, благополучно вышедших замуж от живых мужей, и Лара согласилась, что это хорошее средство для поправления фальшивых положений в глазах света, «не карающего преступлений, но требующего для них тайны». А через неделю Лара взяла
деньги, назначавшиеся
на выкуп ее дома, и в один день собралась за границу.
— Я же, — добавляла майорша, — вчера вспомнила, что я уже неделю не обедала, и присела в Гостином дворе у саечника поесть теплого супцу и горько заплакала, вспомнив, что все
деньги протратила даром и мне не
на что вернуться, а между тем ты, мой бедный Форушка, сидишь без гроша и без хлеба.
За то, что я верный раб, я крепостной слуга, не наемщик скаредный, не за
деньги тебе служил, а за побои, потому что я правду говорил, и говорил я тебе, что я тебя переживу, и я тебя пережил, пережил, и я
на суд с тобой стану, и ты мне поклонишься и скажешь: «прости меня, Сид», и я тебя тогда прощу, потому что я верный раб, а не наемщик, а теперь ты лежи, когда тебя бог убил, лежи и слушай.
— А документы-с, господа, расписки
на него представляю. Как же: не раз за него в полку свои хоть малые
деньги платил… Теперь ему это в головы положу.