Неточные совпадения
Она окончила институтский курс семнадцати лет и по выходе из заведения жила с матерью и братом в Петербурге. Перечитала гибель книг, перевидала массы самых разнообразных лиц и не вошла
ни в какие исключительные отношения
ни с
кем.
— Да, — проговорила Катерина Астафьевна,
ни к
кому особенно не обращаясь: — чему, видно, быть, того не миновать. Нужно же было, чтоб я решила, что мне замужем не быть, и пошла в сестры милосердия; нужно же было, чтобы Форова в Крыму мне в госпиталь полумертвого принесли! Все это судьба!
— Знаю, что в них сплошь и рядом нет ничего рокового. Неужто же вы можете ручаться, что не встреться дядя Филетер Иванович с вами, он никогда не женился бы
ни на
ком другом?
— Ну, на этот раз, жена, положительно говори, что никогда бы и
ни на
ком, — отвечал Форов.
— Тот,
кто хочет ада на земле, в надежде встретиться с вами там, где нет
ни печали,
ни воздыхания.
— Можешь ставить их на мой счет сколько угодно, а что касается до ухаживанья, то нет, брат, я
ни за
кем: я, братец, тон держал, да, серьезный тон. Там целое общество я застал: тетка, ее муж, чудак, антик, нигилист чистой расы…
— Так будь же прежде богат, чтобы было из чего добрить и щедрить, а для этого… пересыпай, любезный, в свой кузов из кузова тех, от
кого, как от козла,
ни шерсти,
ни молока.
Ворота двора были отворены, и Горданову с улицы были видны освещенные окна флигеля Ларисы, раскрытые и завешенные ажурными занавесками. Горданов, по рассказам Висленева, знал, что ему нужно идти не в большой дом, но все-таки затруднялся: сюда ли, в этот ли флигель ему надлежало идти? Он не велел экипажу въезжать внутрь двора, сошел у ворот и пошел пешком.
Ни у ворот,
ни на дворе не было никого. Из флигеля слышались голоса и на занавесках мелькали тени, но отнестись с вопросом было не к
кому.
— Весь я истормошился и изнемог, — говорил он себе. — Здесь как будто легче немного, в отцовском доме, но надолго ли?.. Надолго ли они не будут знать, что я из себя сделал?..
Кто я и что я?.. Надо, надо спасаться! Дни ужасно быстро бегут, сбежали безвестно куда целые годы, перевалило за полдень, а я еще не доиграл
ни одной… нет, нужна решимость… квит или двойной куш!
— Право!
Кто что
ни говори, а они родные и хорошие люди.
— Э, полно, пожалуйста, — отвечала Форова, энергически поправляя рукой свои седые волосы, выбившиеся у нее из-под шляпки. — Я теперь на много лет совсем спокойна за всех хороших женщин в мире: теперь, кроме дуры,
ни с
кем ничего не случится. Увлекаться уж некем и нечем.
Кишенский пошел строчить в трех разных газетах, трех противоположных направлений, из коих два, по мнению Ванскок, были безусловно «подлы». Он стал богат; в год его уже нельзя было узнать, и он не помог никому
ни своею полицейскою службой,
ни из своей кассы ссуд, а в печати, если
кому и помогал одною рукой, то другой зато еще злее вредил, но с ним никто не прерывал никаких связей.
— Все скверно, какая же у нас теперь литература?
Ни с
кем ужиться нельзя.
— Я
ни за
кого не ручаюсь.
— Бога ради! Бога ради: я ничего не стану слушать и мне вовсе не надо знать, как и почему ты женился. Это опять ваше семейное дело, и честно ли, подло ли что тут делалось — в том
ни я,
ни кто другой не судья.
— Поверь, что я бы никогда и не принял
ни от
кого такой жертвы, а тем более от тебя.
— Я не выхожу из своей комнаты и
ни с
кем дома не говорю.
— А все это отчего? — сказал, кушая арбуз, Горданов, — все это оттого, что давят человека вдосталь, как прессом жмут, и средств поправиться уже никаких не оставляют. Это никогда
ни к чему хорошему не поведет, да и нерасчетливо. Настоящий игрок всегда страстному игроку реванш дает, чтобы на нем шерсть обрастала и чтобы было опять
кого стричь.
Письмо начиналось товарищеским вступлением, затем развивалось полушуточным сравнением индивидуального характера Подозерова с коллективным характером России, которая везде хочет, чтобы признали благородство ее поведения, забывая, что в наш век надо заставлять знать себя; далее в ответе Акатова мельком говорилось о неблагодарности службы вообще «и хоть, мол, мне будто и везет, но это досталось такими-то трудами», а что касается до ходатайства за просителя, то «конечно, Подозеров может не сомневаться в теплейшем к нему расположении, но, однако же, разумеется, и не может неволить товарища (то есть Акатова) к отступлению от его правила не предстательствовать нигде и
ни за
кого из близких людей, в числе которых он всегда считает его, Подозерова».
— Причин, Александра Ивановна, целая область и, пожалуй, нет
ни одной: это зависит от того, как
кто захочет смотреть на дело.
— Бог с ними —
ни для
кого; к тому же, я терпеть не могу поэтов и героев: первые очень прозаичны, докучают самолюбием и во всем помнят одних себя, а вторые… они совсем не для женщин.
Глафира не могла
ни на
кого, кроме него, положиться, но теперь она видела необходимость сделать нечто и с самою собою: надо было поправить свою репутацию, так чтобы ко времени, когда ударит роковой час, на нее не могло пасть даже и тени подозрения в искусственном устройстве вдовства.
По общему мнению, она была не вправе
ни любить,
ни называть супругом
кого любила, но она все-таки вышла замуж и родила моего приятеля, студента Спиридонова, и потом жила пять лет и хворала.
— Он приснился молодому Спиридонову и сказал: «там, под клеенкой», и Спиридонов нашел под клеенкой завещание отца, ничего
ни от
кого на погребение его не принимать, а схоронить его в четырех досках на те деньги, какие дадут за его золотую медаль, да за Георгиевский крест.
— Тс! Не сметь!
Ни слова!
Кто сказал, что я хочу забыть? Спиридонов, Испанский Дворянин… он ничем не дорожит, кроме чести, но его честь… тс!.. Он женится, да…
Кто смеет обижать женщину? Мы все хуже женщин, да… непременно хуже… А пришел я к вам вот зачем: я вам, кажется, там что-то сказал?
— Но что было у господ Поталеевых, то пусть там и останется, и это
ни до
кого из здесь присутствующих не касается… Андрей Иванович, чего же вы опять все бледнеете?
Я вся дитя сомнений: я
ни с
кем не согласна и не хочу соглашаться.
— Из-за чего? А
кому до этого дело? Если вас спросят, из-за чего это было, то скажите пожалуйста, что это
ни до
кого не касается.
Он рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств тех,
кого губил Висленев, и эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей; сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью, какой я никогда
ни к
кому не ощущала до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь моя не стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения этих людей заклокотала в душе моей с такою силой, что я целые сутки не могла иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех,
кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь будет пробуждена к тяжелому ответу.
— Как был убит Подозеров и… что это такое, — заговорила, кряхтя и с остановками, Форова, — я этого не знаю…
Ни от
кого нельзя… добиться толку.
— Мерзавцы! Разве вы не видите,
кто на все способен? ведь за все, бездельники, берутся, даже уж в спириты лезут:
ни от чего отказа, и из всего выходят целы.
— Мне это все равно, ты не заговоришь меня
ни Ларой и ничем на свете; дай мне ответ, что может помешать тебе быть моею женой, и тогда я отстану!.. А, а! ты молчишь, ты не знаешь, куда еще увильнуть! Так знай же, что я знаю,
кто и что тебе может помешать! Ты любишь! Ты поймана! Ты любишь не меня, а Подозе…
Никем незамеченная, она ушла домой
ни с
кем не простясь; сняла, разорвав в нескольких местах, свое новое шерстяное платье и, легши в постель, послала кухарку за гофманскими каплями.
— Я-то понимаю. Я знаю из-за чего вы сюда ударились. — При этих словах Кишенский побагровел от досады и молвил: — но вы не беспокойтесь,
кто бы вас
ни защищал за ваши обещания открыть что-то важное, вы мне все-таки отдадите деньги, потому что вы их должны.
— Ну уж я вам не могу отвечать, как это сделать, и от
кого это зависит, и сколько он еще может прожить, — небрежно молвила Глафира, и с тех пор не сказала Висленеву более
ни одного положительного слова, а только, по его выражению, все «упорно стояла на браке».
Она находила, что все это напрасный труд и риск, что для нее почти все равно, пусть все идет своим порядком, что она теперь
ни к
кому уже не чувствует особенной нежности.
Воодушевившейся, расчетливой Бодростиной и в ум не приходило в эту минуту, что поучение ее о простоте, нападающей на мудрецов, может быть
ни для
кого не имеет столько подходящего значения, как для нее самой, с которой не спускает очей своего мщения униженный и оскорбленный и в жизни никогда не прощавший
ни одной своей обиды генерал Синтянин.
— Ну ты, вы, мы, они; ты даже все местоимения в своем разговоре перемешала, но
кто бы
ни нигилистничал, все-таки я думаю, что можно было отдать голову свою на отсечение, что никто не увидит тебя в этой черной рясе, в усменном поясе, верующею в господа бога, пророчествующею, вызывающею духов, чертей и дьяволов.
«Она вас не привлечет
ни к какой ответственности, потому что я верно расчел мои средства, — писал Подозеров, — но если б и встретилась какая-нибудь неточность в моем расчете, то
кому же ближе вас пособить поправить это дело вашей сестры?»
Горданов же был ей, конечно, необходим, потому что, кроме него, она
ни на
кого не могла положиться в этом трудном деле, за которое, не желая ничем рисковать, сама взяться не хотела, точно так же, как не намерен был подвергать себя непосредственному риску и Горданов, предоставивший к завершению всего плана омраченного Жозефа.
— Да, пожалуйста… потому что я про нее позабыл, а я хочу все покончить, чтоб у меня
ни с
кем никаких счетов не было.
Это показалось Михаилу Андреевичу так неловко, что,
ни к
кому исключительно не относясь, спросил...
— Но как быть: через
кого в этом удостовериться?
Ни муж,
ни Форов не могут ехать к этому герою… Евангел… но его даже грех просить об этом. И за что подвергать кого-нибудь из них такому унижению? Да они и не пойдут: мужчины мелочны, чтобы смирить себя до этого… Нечего раздумывать: я сама поеду к Горданову, сама все узнаю! Решено: я должна к нему ехать.
Синтянину она не пригласила к себе и даже не спросила у нее
ни о
ком и
ни о чем… Глядя на Лару, по ее лицу нельзя было прочесть ничего, кроме утомления и некоторой тревоги. Она даже видимо выживала от себя Синтянину, и когда та с Форовым встали, она торопливо пожала им на пороге руки и тотчас же повернула в двери ключ.
Чуть мужики с своим главарем скрылись за селом, бабы поскидывали с себя в избах понявы, распустили по плечам косы, подмазали лица —
кто тертым кирпичом,
кто мелом,
кто сажей, взяли в руки что
кому вздумалось из печной утвари и стали таковы, что
ни в сказке сказать,
ни пером описать.
Горданов встал и вышел, как будто не обращая
ни на
кого внимания, хотя на самом деле он обозрел всех, мимо
кого проходил, не исключая даже фельдшера и молодого священника, стоявших в передней над разложенными на окне анатомическими инструментами. Спустясь по лестнице вниз, он, проходя мимо залы, где лежал труп Бодростина, заметил, что двери этой залы заперты, припечатаны двумя печатями и у них стоит караул. Горданов спросил,
кто этим распорядился? и получил в ответ, что все это сделал Ропшин.
— Что тут Ропшин, что тут
кто бы то
ни было… пусть все делают, что хотят: нужно жертвовать всем!
Генерал остановился и, взглянув на Подозерова, заметил, что это на его счет nota bene, но, не получив
ни от
кого никакого ответа, продолжал далее чтение письма, в котором автор, отыскивая благо для всех потерпевших от зла, доходил до супругов Форовых и в том же задушевном, покорном и грустно-шутливом тоне начал...