Неточные совпадения
Солидности этой, однако, не
всеми была дана одинаковая оценка,
и многие построили на ней заключения, невыгодные для характера молодой девушки. Некоторые молодые дамы, например, называли это излишнею практичностью
и жесткостью: по их мнению, Саша, имей она душу живую
и восприимчивую, какую предполагает в себе
каждая провинциальная дама, не убивала бы поэтические порывы юноши, а поддержала бы их: женщина должна вдохновлять, а не убивать вдохновение.
Мы лезем на места, не пренебрегаем властью, хлопочем о деньгах
и полагаем, что когда заберем в руки
и деньги,
и власть, тогда сделаем
и „общее дело“… но ведь это
все вздор,
все это лукавство, никак не более, на самом же деле теперь о себе хлопочет
каждый…
— Я ужасно люблю со вкусом сделанные дамские наряды! — заговорил он с сестрой. — В этом, как ты хочешь, сказывается
вся женщина;
и в этом, должно правду сказать, наш век сделал большие шаги вперед. Еще я помню, когда
каждая наша барышня
и барыня в своих манерах
и в туалете старались как можно более походить на une dame de comptoir, [продавщицу (франц.).] а теперь наши женщины поражают вкусом; это значит вкус получает гражданство в России.
— Да, он умный
и им надо дорожить, он тоже говорил, что глупость совсем уничтожить уже нельзя, а хорошо вот, если бы побольше наших шли в цензурное ведомство. Кишенский ведет дело по двойной бухгалтерии — это так
и называется «по двойной бухгалтерии». Он приплелся разом к трем разным газетам
и в
каждой строчит в особом направлении,
и сводит
все к одному; он чужим поддает, а своим сбавит где нужно, а где нужно — наоборот.
Это свобода, но, увы, к сожалению,
и это обретение мира
и свободы выпадает на долю не
всех подвергающихся печальной участи лишения свободы, или, по крайней мере, не в одной
и той же степени
и не в одно
и то же время для
каждого.
Сам священник, которому надлежало совершить брак, был обманут: ему было сказано, что предстоящий брак, конечно, юридически вполне законный, имеет, однако, свою романическую сторону, которая требует некоторого снисхождения,
и священник, осторожно обсуждая
каждый свой шаг, сделал только самые возможные снисхождения, но при
всем том, перевенчал Висленева с Фигуриной, после долго не знал покоя: так невообразимо странен
и необъясним вышел брак их.
Положение было рискованное: жених
каждую минуту мог упасть в обморок,
и тогда бог весть какой
все могло принять оборот. Этого опасалась даже сама невеста, скрывавшая, впрочем, мастерски свое беспокойство. Но как часто бывает, что в больших горестях человеку дает силу новый удар, так случилось
и здесь: когда священник, глядя в глаза Висленеву, спросил его: «имаши ли благое произволение поять себе сию Елену в жену?» Иосаф Платонович выпрямился от острой боли в сердце
и дал робким шепотом утвердительный ответ.
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей
и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины
и Кишенского; он присутствовал с веселым
и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания,
и видел, как эти милые крошки были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина
и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности
и приказанию жены тяжбу с ее братом
и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял
все, подчинялся
всему,
и все это
каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение,
и все в надежде суетной
и тщетной, потому что обещания возврата никогда не исполнялись,
и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую,
и так он служил ей
и ее детям верой
и правдой, кряхтел, лысел, жался
и все страстнее ждал великой
и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
— Да,
и прибавь, я у самой цели моих желаний
и спешу к ней жадно, нетерпеливо,
и она близко, моя цель, я почти касаюсь ее моими руками, но для этого мне нужен
каждый мой грош: я трясусь над
каждою копейкой,
и если ты видишь, что я кое-как живу, что у меня в доме есть бронза
и бархат,
и пара лошадей, то, любезный друг, это
все нужно для того, чтобы поймать, исторгнуть из рук тысячи тысяч людей миллионы, которые они накопили
и сберегли для моей недурацкой головы!
Ты думаешь, что меня тешит мой экипаж или сверканье подков моих рысаков? — нет;
каждый стук этих подков отдается в моем сердце: я сам бы, черт их возьми, с большим удовольствием возил их на себе, этих рысаков, чтобы только не платить за их корм
и за их ковку, но это нужно, понимаешь ты, Иосаф:
все это нужно для того же, для того, чтобы быть богачом, миллионером…
Этот достойный всеобщего внимания план, тщательно скрываемый от
всех и от
каждого гениальным в своем роде Павлом Николаевичем, должен быть принят
и читателями до некоторого времени на веру.
— Ну так я тебя уверяю, что
всего девятьсот, у меня
каждый грош записан,
и вот тебе расписка.
Напротив,
всем было известно, что князь, занимавший в Петербурге важную государственную должность, дорожит безалаберным Водопьяновым
и,
каждый год выписывая его к себе с отчетами, удерживал его при себе долго
и ласкал,
и дарил его.
Синтянина была в большом затруднении,
и затруднение ее с
каждой минутой
все возрастало, потому что с
каждою минутой опасность увеличивалась разом в нескольких местах, где она хотела бы быть
и куда влек ее прямой долг, но Форова была бездыханна,
и при ее кипучей душе
и незнающих удержу нервах, ей грозила большая опасность.
Форов остался один над Подозеровым, который слабо хрипел
и у которого при
каждом незаметном вздохе выступало на жилете
все более
и более крови.
— Да, вот
и не знаешь, что это делается! Вот вы
и все так, подобные барыни: жизни в вас в
каждой в одной за десятерых, жизнь борется, бьется, а вы ее в тисках жмете… — заговорил было Горданов, желая прервать поток болезненных мечтаний Бодростиной, но она его сама перебила.
С
каждою шпилькой, которую девушка, убирая голову Бодростиной, затыкала в ее непокорные волнистые волосы, Глафира пускала ей самый тонкий
и болезненно острый укол в сердце,
и слушавший
всю эту игру Горданов не успел
и уследить, как дело дошло до того, что голос девушки начал дрожать на низких нотах: она рассказывала, как она любила
и что из той любви вышло…
И в памяти Подозерова пронеслась
вся его беседа в хуторной рощице с Синтяниной,
и с
каждым вспомянутым словом этой беседы
все ближе
и ближе, ясней
и ясней являлась пред ним генеральша, с ее логикой простой, нехитростной любви.
— Ослушаться
и представить на него ко взысканию? — думал, идучи в одну из своих редакций, Кишенский, но… во-первых, у него ничего нет
и он отсидится в долговом, да
и только,
и кроме того… беды наживешь: разорвать
все эти связи, станут на
каждом шагу придираться по кассе…
Глафира Васильевна имела пред собою обстоятельную летопись
всех петербургских событий
и притом с различных сторон. Помимо вести от Горданова, Ропшина
и самого Бодростина, были еще письма Ципри-Кипри (она получала по десяти рублей за
каждое письмо с доносом на Горданова),
и наконец вчера Глафира получила два письма, из которых одно было написано почерком, заставившим Висленева затрепетать.
Во
всю последнюю путину Жозеф не покидал своего угла
и показался Глафире лишь в Эйдкунене, у таможенного прилавка, но затем, переехав русскую границу, он начал ей досаждать на
каждой станции, подбегая к окну ее вагона
и прося ее «серьезно» сказать ему: имеет ли она средство спасти его?
Вот прозвучал
и второй звонок:
все уселись по местам; платформа пустеет, только изредка пробегают поездные, поправляя сигнальный шнур; вот
и все двери вагонов заперты,
и Катерина Астафьевна бежит вдоль решетки, проницая взором
каждое окно, как вдруг ее кто-то толкнул
и, перескочив за решетку, стремглав вскочил в вагон.
И повелел потом мужикам Сухой Мартын, чтобы в
каждой избе было жарко вытоплена подовая печь
и чтоб
и стар
и млад,
и парень
и девка,
и старики,
и малые ребята,
все в тех печах перепарились, а женатый народ с того вечера чтобы про жен позабыл до самой до той поры, пока сойдет на землю
и будет принесен во двор новый живой огонь.
Затем настал час запирать избы
и задворки
и всего осторожнее крепко-накрепко защитить коровьи закуты, положив у
каждой из них пред дверью крестом кочергу, помело
и лопату.
Сид пошел по
всему полю
и каждое солдатское тело к светлому месяцу лицом начал переворачивать…
Что это за леность мышц
и тяжесть ума, которые точно вступили в союз с его врагом Ропшиным
и удаляют его ото
всего, к чему бы он должен был находиться вблизи
и не выпускать из рук
всех нитей дела, которые носились где-то в воздухе
и могли быть
каждую минуту схвачены рукой, самою неблагорасположенною к Горданову.
Он не мог разобрать, болен ли он от расстройства, или же расстроен от болезни, да притом уже
и некогда было соображать: у запечатанных дверей залы собирались люди; ближе
всех к коридору, из которого выходил Горданов, стояли фельдшер, с уложенными анатомическими инструментами, большим подносом в руках,
и молодой священник, который осторожно дотрагивался то до того, то до другого инструмента,
и, приподнимая
каждый из них, вопрошал фельдшера...