Неточные совпадения
Через неделю этому же отцу Гермогену исповедала грехи свои и отходившая Флора, а двое суток позже
тот же отец Гермоген, выйдя к аналою, чтобы сказать надгробное слово Флоре, взглянул в тихое лицо покойницы, вздрогнул, и, быстро устремив взор и руки к стоявшему у изголовья гроба генералу, с немым ужасом на лице воскликнул: «Отче благий: она молит Тебя: молитв ее ради ими же веси путями спаси его!» — и
больше он не мог сказать ничего, заплакал, замахал руками и стал совершать отпевание.
— Супруга их, Глафира Васильевна, здесь-с. Они, не
больше часу
тому назад, изволили проехать здесь в коляске.
— Еще бы! Деньги, дитя мое,
большой эффект в жизни. И вот раз, что они у нас с тобой явятся в изобилии, исцелятся даже и все твои язвы сердечные. Прежде же всего надобно заботиться о
том, чтобы поправить грех юности моей с мужичонками. Для этого я попрошу тебя съездить в деревню с моею доверенностью.
Горданов быстро опустил занавесы на всех окнах, зажег свечи, и когда кончил, пред ним стояла высокая стройная женщина, с подвитыми в кружок темно-русыми волосами,
большими серыми глазами, свежим приятным лицом, которому небольшой вздернутый нос и полные пунцовые губы придавали выражение очень смелое и в
то же время пикантное.
После ночи, которою заключился вчерашний день встреч, свиданий, знакомств, переговоров и условий, утро встало неласковое, ветреное, суровое и изменчивое. Солнце, выглянувшее очень рано, вскоре же затем нырнуло за серую тучу, и
то выскакивало на короткое время в прореху облаков,
то снова завешивалось их темною завесой. Внизу было тихо, но вверху ветер быстро гнал бесконечную цепь тяжелых, слоистых облаков, набегавших одно на другое, сгущавшихся и плывших предвестниками
большой тучи.
«Чем я позже ему это сообщу,
тем лучше, — думал он, — чего же мне и спешить? Я с этим и ушел сюда, чтобы затянуть время. Пусть там после Горданов потрунит над моими увлечениями, а между
тем время
большой изобретатель. Подчинюсь моей судьбе и буду спать, как они спят».
К этому времени гордановской жизни относится приобретение им себе расположения Глафиры Агатовой, чему он не придавал
большой цены, и потом потеря ее, с чем он едва справился, наделав предварительно несколько глупостей, не отвечавших ни его намерениям, ни его планам, ни
тем принципам, которые он вырабатывал для себя и внушал другим.
Это уже давно чувствовали и другие, но только они не были так решительны и не смели сказать
того, что сказал им Горданов; но зато же Павел Николаевич нашел себе готовую
большую поддержку.
— Ну, все равно, но дело в
том, что ведь ему сотню тысяч негде было взять, чтобы развертывать
большие дела. Это вы, дитя мое, легкомысленностью увлекаетесь.
— Ничего я не отзвонила, потому что он нынче держит немца лакея, ужасного болвана, которому он только кивнет, и
тот сейчас выпроводит: уже такие примеры были и с Паливодовой, и с Ципри-Кипри, а денег он мне не отдал, потому что, говорит, «вам
больше не следует».
Если вы согласны дать мне девять тысяч рублей, я вам сейчас же представлю ясные доказательства, что вы через неделю, много через десять дней, можете быть обвенчаны с самым удобнейшим для вас человеком и, вдобавок, приобретете от этого брака хотя не очень
большие, но все-таки относительно довольно значительные денежные выгоды, которые во всяком случае далеко с избытком вознаградят вас за
то, что вы мне за этого господина заплатите.
Это значит, чем
больше жить,
тем хуже.
Ты думаешь, что меня тешит мой экипаж или сверканье подков моих рысаков? — нет; каждый стук этих подков отдается в моем сердце: я сам бы, черт их возьми, с
большим удовольствием возил их на себе, этих рысаков, чтобы только не платить за их корм и за их ковку, но это нужно, понимаешь ты, Иосаф: все это нужно для
того же, для
того, чтобы быть богачом, миллионером…
Данка уговорила Ципри-Кипри доплатить, без ведома мужа, всю убыточную разницу с
тем, что после, когда таким образом будет доказана честность и стойкость Ципри-Кипри, Данка склонит своего мужа оказать еще
больший кредит самой Ципри-Кипри, и тогда Данка сама пойдет с нею в желаемую компанию, и они сами, две женщины, поведут дело без мужей и, заручившись сугубым кредитом, наконец обманут мужа Данки.
Что же касается до Синтянинского хутора,
то его и совсем нельзя было видеть, пока к нему не подъедешь по неширокой, малопроезжей дорожке, которая отбегала в сторону от торной и пыльной дороги, соединяющей два
большие села на крайних точках нагорного амфитеатра.
— Ну так я повторяю вам и даже ручаюсь, что здесь возможна
большая ошибка, и во всем
том, что случилось, виноваты вы, и вы же виноваты будете, если вперед случится что-нибудь нежеланное. Вы что ей ответили при этом разговоре?
— Вы ошибаетесь: вы ее любите, но не знаете, и не смущайтесь этим: вы в этом случае далеко не исключение,
большая часть людей любит, не зная, за что любит, и это, слава Богу, потому, что если начать разбирать,
то поистине некого было бы и любить.
— Позвольте я вам помогу, — говорит ему в эту роковую минуту Александра Ивановна и, взяв из рук мужа тайком принесенные им ножницы, отрезала с боку своей юбки
большой букет и ловко приколола его к фраку смущенного Висленева, меж
тем как генерал под самый нос ему говорил...
Притом же Бодростина, если не знала сердца Ларисы
больше, чем знаем мы до сего времени,
то отлично знала ее голову и характер, и называла ее «пустышкой».
Брак; но брак не сдержит таких, как Лариса; да и к
тому же он не мог жениться на Ларисе: у него на плечах было
большое дело с Бодростиной, которую надо было сделать богатою вдовой и жениться на ней, чтобы самому быть богатым; но Ларису надо было закрепить за собой, потому что она очень ему нравится и нужна для полного комфорта.
Водопьянов, казалось бы, не мог управлять ничем, но между
тем он управлял очень обширными землями и заводами, и владетель этих
больших местностей не искал случая расстаться с Светозаром Владеновичем.
Какой это человек был по правилам и по характеру, вы скоро увидите, а имел он в
ту пору состояние
большое, а на плечах лет под пятьдесят, и был так дурен, так дурен собою, что и рассказать нельзя: маленький, толстый, голова как пивной котел, седой с рыжиною, глаза как у кролика, и рябь от оспы до
того, что даже ни усы, ни бакенбарды у него совсем не росли, а так только щетинка между желтых рябин кое-где торчала; простые женщины-крестьянки и
те его ужасались…
Водопьянов с неожиданною важностью кивнул ему головой и отвечал: — «да; мы это рассмотрим; — вы будьте покойны, рассмотрим». Так говорил долго
тот, кого я назвал Поталеевым. Он умер… он приходил ко мне раз… таким черным зверем… Первый раз он пришел ко мне в сумерки… и плакал, и стонал… Я одобряю, что вы отдали его состоянье его родным…
большим дворянам… Им много нужно… Да вон видите… по стенам… сколько их… Вон старушка, зачем у нее два носа… у нее было две совести…
«Еще P. S. Сейчас ко мне пришла Ванскок и сообщила свежую новость. Бодростин ничего не знает, что под его руку пишут уже
большие векселя по его доверенности. Пускай жена его едет сейчас сюда накрыть эту страшную подлость, а если что нужно разведать и сообщить,
то я могу, но на это нужны, разумеется, средства, по крайней мере рублей пятьдесят или семьдесят пять, и чтобы этого не знала Ванскок».
Этот восьмиверстный переезд на возу, который чуть волокла управляемая бабой крестьянская кляча, показался Форову за
большой путь. С седой головы майора обильно катились на его загорелое лицо капли пота и, смешиваясь с пылью, ползли по его щекам грязными потоками. Толстое, коренастое тело Форова давило на его согнутые колена, и ноги его ныли, руки отекали, а поясницу ломило и гнуло. Но всего труднее было переносить пожилому майору
то, что совершалось в его голове.
Назад
тому очень немного лет, в Москве один известный злодей, в минуту
большой опасности быть пойманным, выстрелил себе в сердце и остался жив, потому что сердце его в момент прохождения пули было в состоянии сокращения: сердце Подозерова тоже сказало «тик» в
то время, когда Горданов решал «так».
Лара, пожалуй, еще
больше могла остановить на себе его внимание, но он не замечал и
того, что сталось с нею.
Одно только мое
большое и основательное знание этой женщины ручается мне, что она что-то заводит, — заводит далекое, прочное, что она облагает нас целым лагерем, и именно нас, т. е. всех нас, — не одного Михаила Андреевича, а всех как есть, и меня в
том числе, и даже меня может быть первого.
— Да; но вы, впрочем, правы. Не верьте этому
больше, чем всему остальному, а
то вы в самом деле возмечтаете, что вы очень
большой хищный зверь, тогда как вы даже не мышь. Я спала крепко и пресладко и видела во сне прекрасного человека, который совсем не походил на вас.
Бодростина только махнула ему, смеясь, рукой и в
том же самом экипаже, в котором привезли сюда из гостиницы Горданова, отъехала на дебаркадер другой железной дороги. Не тяготясь
большим крюком, она избрала окольный путь на запад и покатила к небольшому пограничному городку, на станции которого давно уже обращал на себя всеобщее внимание таинственный господин потерянного видя, встречавший каждый поезд, приезжающий из России.
— Ничего
больше, как
то, что я не хочу служить с
тем, кто способен обижать женщину, и прошу вас сделать распоряжение об увольнении меня в отставку. А если вам угодно со мною стреляться, так я готов с моим удовольствием.
— Нет, это все не
то — «покупай», а ты должен помнить, когда у тебя в Крыму в госпитале на ноге рожа была, я тебе из моего саквояжа
большие башмаки сшила.
Глафира Васильевна знала все эти «
большие и совершенно непредвиденные обстоятельства», о которых так коротко извещал ее муж, и знала даже и
то, что он еще вовсе не свалил их с шеи и что ему не уехать из Петербурга без ее помощи.
С
тех пор Михаил Андреевич сделался хозяином Казимириных апартаментов и опекуном жизни «маленькой княгини»; но все это ограничивалось для него лишь правом беседовать с нею вдвоем, целовать ее ручки, щекотать перышком ее шейку и платить ее
большие,
большие расходы по счетам, шедшим через руки Кишенского и непомерно возраставшим от его прикосновения.
Как человек, ведущий постоянную
большую игру, он давно пустил все это насмарку; но неудач, которые преследовали его с
той поры, как он встретил в чужих краях Глафиру, он не мог забыть ни на минуту.
Висленев без
большого труда уверовал, что Бодростина не могла и не может выдавать его иначе, как выдает,
то есть за ее мажордома, потому что баронесса и графиня, доводясь родственницами Михаила Андреееича, не преминули бы сделать своих заключений насчет пребывания Иосафа при ее особе и не только повредили бы ей в России, но и здесь на месте, в Париже, не дали бы ступить шага в
тот круг, где она намерена встретить людей, способных разъяснить томящие ее отвлеченные вопросы.
— Нет-с, извините меня. Это не я зол, а скорее другие злы, — отвечал он запальчиво и развил, что если в России все таким образом пойдет,
то это непременно кончится ни
больше, ни меньше как
тем, что оттуда все мужчины убегут в Англию или в Германию, и над Невой и Волгой разовьется царство амазонок.
Но приготовления эти были напрасны, потому что
тех, кого она ожидала увидеть, не было дома, и квартира представляла нечто странное: парадная дверь была распахнута настежь и открывала
большую, светлую переднюю, где, в различных позах недоумения, находились три лакея на ногах и четвертый, самый младший, лежал у самой двери на полу, с разинутым в немом удивлении ртом.
В этом положении и застали их набежавшие слуги и слесари, подоспевшие сюда как раз в
то время, когда карета Глафиры остановилась у
большого роскошного дома на одной из петербургских набережных.
В семье Грегуара отчасти было
то же самое, что и в семье Бодростиных: жена его была умнее его самого, обладала несравненно
большею против него проницательностию, опиралась на свое хорошее родство и привыкла довольно бесцеремонно не скрывать пред мужем своего превосходства.
Большую ошибку в чем-то здесь видел генерал: он, оставшись, по выходе Глафиры, один в своей комнате, подписал еще несколько бумаг и затем, вскочив вдруг с места, отпер несгораемый шкаф, помещавшийся за драпировкой. Здесь он без затруднения нашел среди множества бумаг письмо, писанное в довольно коротком тоне генералом Синтяниным, с просьбой обратить внимание на Горданова, который, по догадкам Ивана Демьяновича, имел замыслы на жизнь Бодростина с
тем, чтобы жениться на его вдове.
Не оставалось никакого сомнения, что это был голос княгини Казимиры: ее польский акцент был слишком знаком присутствующим для
того, чтобы еще осталось какое-нибудь сомнение, что это была она. В этом хотел бы усомниться, но тщетно, один Михаил Андреевич, которому вошедший человек подал на подносе
большой незапечатанный конверт.
Княгиня было запротестовала против писания каких бы
то ни было записок, но дело было уже так на мази, что Глафире Васильевне не стоило
большого труда уговорить ее согласиться и на это. Шансы так переменились, что теперь Глафира угрожала, и княгине не осталось ничего
больше, как согласиться.
Все это делало в ее глазах еще более мелкими
тех людей, с которыми она сталкивалась, и она теперь еще
больше не жалела о своем утреннем визите к генералу.
— Да, немножко
того, но, однако, дело свое сделал. Нет, я, черт тебя возьми, с тобой
больше пьяным быть не хочу. С тобой не дай бог на одной дороге встречаться, ишь ты, каналья, какой стал решительный…
В обществе проявилось желание иметь новые картины, захватывающие
большие кругозоры и представляющие на них разом многообразные сцены современной действительности с ее разнообразными элементами, взбаламученными недавним целебным возмущением воды и ныне оседающими и кристаллизующимися в
ту или другую сторону.
С
тех пор почти каждое беллетристическое произведение, намекающее на новые кристаллизации элементов, встречалось с
большим или меньшим вниманием, но с постоянным недоверием к изображению нового кристалла.
— Нет, я думаю-с, и по самому зрелому размышлению не верю в вашу добродетель. Тсс… тсс… тсс!.. позвольте мне договорить. Я всегда имел
большое доверие к женщинам простого, естественного взгляда на жизнь и никогда в этом не каялся. Брехливая собачка чаше всего только полает, а молчаливая тяпнет там, где и сама не думает; а вы ведь весь свой век все отмалчиваетесь и до сих пор вот тупите глазки, точно находитесь в
том возрасте, когда верят, что детей нянька в фартучке приносит.
Подлец будет вам напевать, что вы красавица и умница, что у вас во лбу звезда, а под косой месяц, а я вам говорю: вы не умны, да-с; и вы сделали одну ошибку, став не из-за чего в холодные и натянутые отношения к вашему мужу, которого я признаю
большим чудаком, но прекрасным человеком, а теперь делаете другую, когда продолжаете эту бескровную войну не
тем оружием, которым способны наилучше владеть ваши войска.
— Да, ты постоянно резок; даже уж очень резок, — вмешался Евангел и пояснил мягко, что хотя замеченный Форовым раздел действительно как будто существует, но в этом виновата не природа, для которой нет оснований обделять прекрасное тело добрыми свойствами, а виноваты в
том люди, потому что они красавицам
больше прощают,
больше льстятся и
тем кружат им головы и портят сердца, делают их своенравными, заносчивыми, и тогда уж плохо
тем, кому придется с такою женщиной жить.