Неточные совпадения
А она так и побледнеет: «Живи, — говорит, — матушка! живи ты;
не хочу я замуж; я с тобою буду».
Костик все мостился к Прокудину опять в компанию, а прямо сказать
не хотел, потому что знал, какой Прокудин прижимистый.
— Ты вот что, Матвеич! Ты
не михлюй, а говори дело:
хочешь али
не хочешь компанию опять иметь?
— А если как сослужишь, то
не то, что то есть вот эта конпания, — это: тьфу! (Прокудин плюнул), — а по гроб жизни тебя
не забуду. Что
хочешь, во всем тебе
не откажу.
— Ох, невестушка милая! что они со мной
хотят делать: за Гришку за Прокудина
хотят меня выдать; а он мне все равно что вон наш кобель рябый. Зреть я его
не могу; как я с ним жить стану? Помоги ты мне, родная ты моя Аленушка! Наставь ты меня: что мне делать, горькой? — говорила Настя, плачучи.
Я
хотела к тебе броситься, да нельзя, ножки мои
не трогаются.
Гришка встал, чесал голову, чесал спину и никак
не мог очнуться. Насилу его умыли, прибрали и повели с женою в избу, где был готов завтрак и новая попойка. Но тут же были готовы и пересуды. Одни ругали Настю, другие винили молодого, третьи говорили, что свадьба испорчена, что на молодых напущено и что нужно съездить либо в Пузеево к знахарю, либо в Ломовец к бабке. Однако так ли
не так, а опять веселья
не было,
хотя подпили все опять на порядках.
У Маши вырвали палку и заставили просить у Григория прощения. Ребенок стоял перед Григорьем и ни за что
не хотел сказать: прости меня. Мать ударила Машу рукою, сказала, что высечет ее розгою, поставила в угол и загородила ее тяжелым креслом.
— Нет, брат, силушки моей нет.
Не хочу я есть.
— Ну,
не хочешь, поди так посиди.
— Нет, малый, ты там в своем доме волен делать что
хочешь, а у нас в избе
не обижай бабу.
Сначала он, по барыниному настоянию,
хотел было произвести две реформы в нравах своих подданных, то есть запретить ребятишкам звать мужиков и баб полуименем, а девкам вменить в обязанность носить юбки; но обе эти реформы
не принялись.
—
Не рви ты моего сердца своими слезами! И так уж изорвали его и наругались над ним. Говори сразу, чего ты
хочешь?
Сама Настя, однако, была покойнее,
хотя собственно этот покой был покой человека, которому нечего больше терять и который уже ничего
не хочет пугаться. Только она еще будто немножко побледнела в лице, и под глазами у нее провелись синие кружки.
Потчевали Настю и капустой и медом, но она ничего
не хотела есть, Спрашивали ее, отчего мужа с собою
не привела, но она ничего на это
не отвечала, — «пора ко двору», — собралась и ушла.
Пробыла Настя у своего лекаря два дня, а на третий вечером пришла домой и ни за что
не хотела к нему возвращаться.
Ей даже
не верили, что в ней нет беса,
хотя она и богу молилась и людей жалела больше других,
не находящих в себе беса.
— Вот тебя тут, Настасьюшка, никто
не будет беспокоить, — сказал Крылушкин, —
хочешь сиди,
хочешь спи,
хочешь работай или гуляй, — что
хочешь, то и делай. А скучно станет, вот с Митревной поболтай, ко мне приди, вот тут же через Митревнину комнату.
Не скучай! Чего скучать? Все божья власть, бог дал горе, бог и обрадует. А меня ты
не бойся; я такой же человек, как и ты. Ничего я
не знаю и ни с кем
не знаюсь, а верую, что всякая болезнь от господа посылается на человека и по господней воле проходит.
Он
не звал ни Настю, ни Пелагею убирать самовар,
не хотел их будить.
— Мало ли чего
не увидят, да я
не хочу этим заниматься, — отвечала Настя.
— Нет,
не будет этого. Иди куда
хочешь с своими ребятами, только
не ходите ко мне,
не кладите на меня славы понапрасно.
Не ходите, а то в избе спать стану.
— Ах ты, моя краля милая! — принимая шутку, отвечал Степан и
хотел обнять Наталью. А та, трепля горсть обмятой пеньки о стойку, обернулась и трепнула ею по голове Степана. Шляпа с него слетела, волосы разбрылялиеь, и в них застряли клочки белой кострики. Бабы засмеялись, и Настя с ними
не удержалась и засмеялась.
Она, шельма, промолчала:
Ни ответу, ни привету, —
Будто шельмы дома нету.
Хотя ж хоть и дома,
Лежит, что корова,
Оттопырит свои губы,
Поцелует, как
не люди…
Прошло три дня; Настя
не видала Степана и была этому словно рада. Он косил где-то на дальнем загоне. Настя пошла вечером опять стряпаться, а Степан опять сидел на рубеже.
Хотела Настя, завидя его, свернуть, да некуда. А он ей уж навстречу идет.
— Ты ведь знаешь мою жизнь. И без того она немила мне: на свет бы я
не смотрела, а ты еще меня ославить
хочешь.
— Глупый ты, — продолжала Настя. — Я
не из тех,
не из храбрых,
не из бойких.
Хочешь знать, я греха таить
не стану. Я сама тебя люблю; может, еще больше твоего.
— Право, ты глупый! Что ж тут хотеть-то?
Не захочу ж я разлучить жену с мужем или отца с детьми. Чего захотеть-то?
— Как ты
захочешь, так все и будет. Горя я с тобой никакого
не побоюсь.
Хочешь уйдем,
хочешь тут будем жить. Мне все равно, все; лишь бы ты меня любила.
Степан потянул к себе Настю. Настя вздрогнула под горячим поцелуем. Она
хотела еще что-то говорить, но ее одолела слабость. Лихорадка какая-то, и истома в теле, и звон в ушах.
Хотела она проговорить хоть только: «
Не целуй меня так крепко; дай отдохнуть!»,
хотела сказать: «Пусти хоть на минуточку!..», а ничего
не сказала…
Писал Домнин муж отцу, что Гришка живет в Харькове у дворничихи, вдовы, замест хозяина; что вдова эта хоть и немолодая, но баба в силах; дело у них
не без греха, и Гришка домой идти
не хочет.
Насчет же теперь пачпорта и
не думай и
не гадай, а будь ко двору честью, коли
не хочешь, чтоб привели неволею».
— Про то тебе знать: ты мужик. Я куда
хочешь пойду, только домой
не вернусь.
Стали думать да гадать, что им делать. Степан все гнул на то, чтоб Настя вернулась домой и жила бы кое-как, скрывая все, пока он собьется с средствами и добудет паспорты; а между тем и потеплеет. Насте эта препозиция
не понравилась. Она и слушать
не хотела.
Как только ушел смотритель, Настя бросилась к окну, потом к двери, потом опять к окну. Она
хотела что-то увидеть из окна, но из него ничего
не было видно, кроме острожной стены, расстилающегося за нею белого снежного поля и ракиток большой дороги, по которой они недавно шли с Степаном, спеша в обетованное место, где, по слухам, люди живут без паспортов. С каждым шумом у двери Настя вскакивала и встречала входившего словами: «Вот я, вот! Это за мною? Это мое дитя там?» Но это все было
не за нею.
Члены ушли в присутствие. Писаря помирали со смеху в канцелярии, письмоводитель
хотел войти в присутствие, но у самой двери пырскнул, зажал рукою рот и опять вернулся в канцелярию, где можно было смеяться,
не оскорбляя самолюбия членов.
Осенью, когда речка замерзла и твердая, как камень, земля покрылась сухим снегом, Настя в одну ночь появилась в сенях кузнеца Савелья. Авдотья ввела ее в избу, обогрела, надела на нее чистую рубашку вместо ее лохмотьев и вымыла ей щелоком голову. Утром Настя опять исчезла и явилась на другой день к вечеру. Слова от нее никакого
не могли добиться. Дали ей лапти и свиту и
не мешали ей приходить и уходить молча, когда она
захочет. Ни к кому другим, кроме кузнеца, она
не заходила.
Жениться он тоже
не хотел, да отец бил его, и старики велели слушать отцовскую волю; он женился, ушел с топором и там остался.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его
не видят, с ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые
хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
Ей-ей!
не то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь
не шевельнулась; //
Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней //
Не мог Онегин обрести. // С ней речь
хотел он завести // И — и
не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И
не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
Сажают прямо против Тани, // И, утренней луны бледней // И трепетней гонимой лани, // Она темнеющих очей //
Не подымает: пышет бурно // В ней страстный жар; ей душно, дурно; // Она приветствий двух друзей //
Не слышит, слезы из очей //
Хотят уж капать; уж готова // Бедняжка в обморок упасть; // Но воля и рассудка власть // Превозмогли. Она два слова // Сквозь зубы молвила тишком // И усидела за столом.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.