Неточные совпадения
— Енарал!.. Енарал приехал! — пробежало из уст в уста по кучкам толпы — и головы ближайших к возку мужиков почтительно обнажились. Но это длилось
не более полуминуты…. разглядели слишком молодое лицо приезжего, его баранью шубу и решили, что генералу таковым быть
не подобает. Обнаженные головы снова накрылись,
хотя возок и продолжал еще возбуждать любопытство толпы.
— Ты, батюшко, сказывали, питерского енарала передовой… Рассуди, кормилец! Волю скрасть
хотят у нас! То было волю объявили, а ныне Карла Карлыч, немец-то наш, правляющий, на барщину снова гонит, а мы барщины
не желаем, потому
не закон… Мы к тебе от мира; и как ежели что складчину какую, так ты
не сумлевайся: удоблетворим твоей милости, — только обстой ты нас… Они все супротив нас идут…
Хвалынцева внутренно что-то передернуло: он понял, что так или иначе, а все-таки арестован жандармским штаб-офицером и что всякое дальнейшее препирательство или сопротивление было бы вполне бесполезно.
Хочешь —
не хочешь, оставалось покориться прихоти или иным глубокомысленным соображениям этого политика, и потому, слегка поклонившись, он только и мог пробормотать сквозь зубы...
Imaginez-vous [Вообразите, представьте себе (фр. ).],
не хотят понять, что они должны либо снести те усадьбы, которые стоят ближе пятидесяти саженей к усадьбе помещика, либо, по соглашению с помещиком, платить за них выкуп.
Не хотят ни того, ни другого.
Для их же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, —
не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны
не хотим!» Мы все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что это
не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить, что это только так, пока — временная мера, для их же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!» И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и вся история… «Положения»
не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику
не верят, даже попу
не верят; говорят: помещики и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
— А что я вас
хотел просить, почтеннейший Лев Александрович, — вкрадчиво начал он, улыбаясь приятельски-сладкой улыбкой и взяв за пуговицу своего собеседника. — Малый, кажется мне, очень, очень подозрительный… Мы себе засядем будто в картишки, а вы поговорите с ним — хоть там, хоть в этой комнате; вызовите его на разговорец на эдакий… пускай-ко выскажется немножко… Это для нас, право же,
не бесполезно будет…
Поручик, юный годами и опытностью,
хотя и знал, что у русских мужиков есть обычай встречать с хлебом и солью, однако полагал, что это делается
не более как для проформы, вроде того, как подчиненные являются иногда к начальству с ничего
не значащими и ничего
не выражающими рапортами; а теперь, в настоящих обстоятельствах, присутствие этого стола с этими стариками показалось ему даже, в некотором смысле, дерзостью: помилуйте, тут люди намереваются одной собственной особой, одним своим появлением задать этому мужичью доброго трепету, а тут вдруг, вовсе уж и без малейших признаков какого бы то ни было страха, выходят прямо перед ним, лицом к лицу, два какие-то человека, да еще со своими поднесениями!
— Бунтовщики!.. Обмануть надеетесь!.. Задобрить
хотите! — закричал и затопал он на стариков. — Тут с бунтовщиками угощаться
не станут! К вам приехали порядок водворять, а
не есть тут с вами!.. Вон отсюда!.. Убрать все это сейчас же!.. Вот я вас!
— Земля по закону — господская, и вы если
не хотите сносить с нее усадьбу, должны выкуп платить по соглашению. Затем, перехожу я к душевому наделу: для вас же, дураков, для вашей же собственной пользы и выгоды, чтобы вам же облегчение сделать, вместо платежа за землю по душевому наделу, вам пока предлагают работу, то есть замену денег личным трудом, а
не барщину, и ведь это только пока.
— Эва-ся нет!.. Как нет!.. Мы доподлинно знаем, что есть, — возражали ему с явными улыбками недоверия. — Это господа, значит, только нам-то казать
не хотят, а что есть, так это точно, что есть! Мы уж известны в том!
— Бунтовщики! Вы отвечать
не хотите! — закричал он. — Хорошо же! с вами найдут расправу!
— Да какие же мы бунтовщики! — послышался в толпе протестующий говор. — И чего они и в сам деле, все «бунтовщики» да «бунтовщики»! Кабы мы были бунтовщики, нешто мы стояли бы так?.. Мы больше ничего, что
хотим быть оправлены, чтобы супротив закону
не обижали бы нас… А зачинщиков… Какие же промеж нас зачинщики?.. Зачинщиков нет!
— Comment!.. et vous aussi!.. [Как! И вы тоже! (фр.).] Вы тоже
хотите ехать туда? —
не без страшливого участия расширила на него глаза генеральша.
—
Не хотите ли участвовать? Подпишитесь-ка!
— Да так. Я ведь
не из крупных собственников, и, коли вы уж так
хотите знать причину, для меня и пятнадцать рублей — деньги.
— Да ведь это… как
хотите — совсем
не то выходит.
— Н-нет, далеко
не так… по… по… обязанности… ma position [Мое положение (фр.).]… это, как
хотите, обязывает…
Эмиссары делают свое дело и по корчмам пускают слухи, что московский царь, чрез своих катов и гицелей-желнержей, душит и панов, и хлопов вместе; что паны рады бы дать хлопам и волю, и землю, да Москва мешает: москали
не хотят воли.
— Ну, здравствуйте! Я
хотела познакомиться с вами. Пожалуйста, без церемоний, — можете делать что захочется:
хотите — садитесь,
хотите — курите, молчите или разговаривайте — как найдете для себя удобнее,
хотя мне, собственно, хотелось бы более, чтобы вы разговаривали; но… это, впрочем, для вас нисколько
не обязательно.
Устинов и стриженая дама весьма удивились: все четверо
хотя и присутствовали на панихиде, но были люди далеко
не бойкие и едва ли в чем особенно замешанные.
— Нет, батюшка, извините меня, старика, а скажу я вам по-солдатски! — решительным тоном завершил Петр Петрович. — Дело это я почитаю, ровно царскую службу мою, святым делом, и взялся я за него, на старости лет, с молитвой да с Божьим благословением, так уж дьявола-то тешить этим делом мне
не приходится. Я, сударь мой,
хочу обучать ребят, чтоб они были добрыми христианами да честными русскими людьми. Мне за них отчет Богу давать придется; так уж
не смущайте вы нашего дела!
— Ну, я насчет галантерейностей
не мастер! Это все рутина-с!.. Я, извините, забываю все, что в вас эта барская закваска сидит. Я
хотел только спросить, чего это вы так ухмыляетесь, на меня глядючи? Изволили вы найти в моих словах что-нибудь смешное и несообразное? Любопытно было бы знать, что именно?
— Песню, дружок, пой сколько
хочешь, а мерзостей петь да слушать
не следует.
— Как же так?.. Ведь
хотели же вместе?.. Это, собственно, как же? — заегозил оторопевший пискунок, который совсем
не ожидал такого пассажа.
— Но… как же это так, ей-Богу!.. Одному-то?.. Уж лучше бы как-нибудь вместе… Я тоже
не хочу домой к себе… У меня тоже ведь
не безопасно… Уж, право, лучше бы вместе…
— Какое! и слушать ничего
не хочет, и
не верит. Ведь он, — говорю вам, бог для них. Совсем забрал в руки девочку, так что в последнее время со мною даже гораздо холоднее стала, а уж на что были друзьями.
— Вы
хотите, чтоб я приняла что-нибудь в концерт? — спросила г-жа Гржиб, которая, будучи очарована собственным голосом, никогда и нигде почти
не упускала приличного случая похвастаться им перед публикой.
Полоярова все эти дни куда как сильно подмывало с эффектом показать свою особу на публичной эстраде; но…
хотя боязнь ареста и поуспокоилась в нем, однако же
не настолько еще, чтобы рискнуть появлением пред публикой, и Полояров к тому же полагал, что уж если он заявит себя, то должен заявить
не иначе как только чему-нибудь сильно «в нос шибательным».
— А
не хотите ли для храбрости?
— Выдерут? — угрозливо насупился Полояров, — а во? этого
не хотят ли? Пущай попробуют — вкусно ли пахнет!
— Смелости?.. У меня-то? У Ивана-то Шишкина смелости
не хватит? Ха-ха?! Мы в прошлом году, батюшка, французу бенефис целым классом задавали, так я в него, во-первых, жвачкой пустил прямо в рожу, а потом парик сдернул… Целых полторы недели в карцере сидел, на хлебе и на воде-с, а никого из товарищей
не выдал. Вот Феликс Мартынович знает! — сослался он на Подвиляньского, — а вы говорите смелости
не хватит!.. А вот
хотите докажу, что хватит? Мне что? Мне все равно!
Вот на минуту растворилась дверь, и вышел из нее, вполне серьезный, полковник Пшецыньский, представительно бряцая шпорами и поддетою на крючок саблей, причем кисточки его серебряных эполет болтались весьма эффектно. Он на ходу ответил любезным склонением головы на общий поклон чиновников и, с озабоченным видом, прошел в прихожую, мимо майора, которого
хотя и видел, но будто
не заметил.
Губернатор, отдав всем общий поклон, вышел на середину залы и остановился. Он
не позвал майора в кабинет, но нарочно
хотел «распушить» его в зале при всех, дабы все видели непомуковскую строгость и высшую благонамеренность.
— Из уважения к вашим сединам, я
не хочу лишить вас покоя и потому оставляю в городе, — продолжал Непомук уже гораздо сдержаннее.
Но я
не хочу также, чтобы бедные дети, которые ни в чем
не виноваты, благодаря вам лишились того образования, которое уже они получали; поэтому я учреждаю над школой административный надзор, и вы потрудитесь передать заведывание ею тому благонадежному лицу, которое будет мною назначено!..
— Я нахожу, что напоминание ваше едва ли уместно, — покраснев от негодования, сдержанно проговорил Устинов. — Были другие, которые были виноваты гораздо более Шишкина, но Шишкин
не захотел выдать товарищей и на самом себе понес все наказание. Я нахожу, что это черта весьма благородная.
Ведь ему через два месяца курс кончать, из гимназии выходить, а вы вдруг
хотите лишить его всего, — всего, за одну глупость, которую вдобавок и сделал-то он, как я
не без основания подозреваю, по чужому внушению.
— Повремените немного! — сказал ему последний, очень хорошо поняв значение этого безмолвного торжества. — Господин Шишкин! Я
не хочу допустить мысли, чтобы вы сделали ваш проступок без чьего-нибудь постороннего побуждения. Скажите откровенно, кто подуськал вас на это? Или как, по крайней мере, вследствие чего пришла вам эта несчастная мысль прочесть «Орла»?
— Может быть, оно и очень глупо, — отвечал он с усмешкой, — и спорить об этом мы с вами, конечно,
не станем, но… если меня вызывают, я
не считаю себя вправе отказаться, чтобы
не подать повод,
хотя бы даже и господину Подвиляньскому, обозвать меня малодушным трусом. Передайте ему, господа, что я согласен.
— Ничего из этого
не выйдет! — с полною уверенностью отвечал тот; — просто-напросто запугать
хотел.
— Куда тебе!.. — махнул тот рукою, — говорят, теперь и слышать
не хочет! У них уже там и пистолеты приготовлены: достали откуда-то. Анцыфров так и старается около них!
Наконец, студент пожелал учителю спокойной ночи и удалился в его спальню, а тот меж тем долго и долго еще сидел над своей книгой; только читалось ему нынче что-то плохо и больно уж рассеянно,
хотя он всеми силами напрягал себя, чтобы посторонней книгой отвлечь от завтрашнего дня свои
не совсем-то веселые мысли.
Дело, конечно,
не обойдется без участия княжон Почечуй-Чухломинских,
хотя бы ради одной представительности, заключающейся в их княжеском имени, — ну, да и madame Гржиб, с высоты своего губернаторского величия, никогда
не забывала протежировать бедным, но титулованным невестам и потому при всяком подходящем случае выдвигала их на выставку.
Княгиня-maman нервно корила князя-papа в том, что он
не отец своим детям, а прямой расточитель, что он
не хочет счастья своих дочерей, губит их молодость, их судьбу, их карьеру.
Что касается до «Провинциалки» и «Москаля», то насчет этих пьес
не могло уже быть ни малейших возражений и разговоров, ибо сама прелестнейшая madame Гржиб взяла на себя главную роль как в той, так и в другой, и закрепила постановку их своим беспрекословным «я так
хочу».
Но беда произошла с водевилем: все дамы непременно
хотели играть первую роль, и
не иначе как первую, но никто
не желал играть старуху; еще менее того нашлось желающих взять на себя роль горничной, которая была единогласно сочтена за роль предосудительную и унизительную.
Молоденькой барышне сильно хотелось заявить свой талант,
хотя бы даже и в роли горничной, но маменька наотрез запретила ей даже и думать о спектакле, сочтя все это дело за желание со стороны губернаторши пустить ей шпильку, и усмотрела в нем даже оскорбление всему дворянскому сословию, почему и поспешила заявить Шписсу, что отныне нога ее
не будет
не только что в спектакле, но и в доме самой губернаторши.
Madame Пруцко
хотя и
не совсем-то ясно уразумевала, где эти слезы и скорбь и какие именно мученики гибнут, однако, убежденная последним аргументом касательно губернаторши, на другой же день облеклась в черное и, по секрету, разблаговестила всем приятельницам о своем разговоре с графиней.
— Что это, сдачу
хотите? (при этом следовал все тот же мило и грациозно-удивленный взгляд). Но у меня нет мелких; я
не имею сдачи, значит, уж надобно жертвовать все… Я вас буду очень, очень благодарить за это, от лица моих милых бедных!