Неточные совпадения
— Да
вот что!
Ты побывай ко
мне.
— Такое дело, что жаль
мне тебя, старого друга:
вот какое дело!
— Да что, брат! не знаю, и говорить ли? И
тебе, должно, этому делу не помочь. А уж уважал бы
я тебя; то есть
вот как бы уважал, что на век бы
ты пошел. Только что нет, не сдействуешь
ты, — говорил Прокудин, выгадывая время, чтобы Костика покрепче разобрало вино и жадность. — А
ты ловок, шельма, на эти дела!
— Хорошо, моя детка.
Я так
вот над
тобой постою.
— Розог, розог,
вот сейчас
тебе розог дам! — закричала мать на Машу. А та все плачет да кричит: «Пусти
меня к моей Насте; пусти к Насте!»
— К
тебе, — едва выговорила Петровна. — Слухи все такие, словно в бубны бубнят… каково
мне слушать-то! Ведь
ты мне дочь. Нешто он, народ-то, разбирает? Ведь он
вот что говорит… просто слушать срам. «Хорошо, говорят, Петровна сберегла дочку-то!»
Я знаю, что это неправда, да ведь на чужой роток не накинешь моток. Так-то, дочка моя, Настюшка! Так-то, мой сердечный друг! — договаривала старуха сквозь слезы и совсем заплакала.
—
Вот тебя тут, Настасьюшка, никто не будет беспокоить, — сказал Крылушкин, — хочешь сиди, хочешь спи, хочешь работай или гуляй, — что хочешь, то и делай. А скучно станет,
вот с Митревной поболтай, ко
мне приди,
вот тут же через Митревнину комнату. Не скучай! Чего скучать? Все божья власть, бог дал горе, бог и обрадует. А
меня ты не бойся;
я такой же человек, как и
ты. Ничего
я не знаю и ни с кем не знаюсь, а верую, что всякая болезнь от господа посылается на человека и по господней воле проходит.
—
Я, дочка моя, старый человек. Моя одна нога здесь, а другая в домовину свесилась. У
меня мои песни, а у молодости свои.
Ты вот, бог даст, вернешься здоровая, так гляди, какую заведешь песню веселую да голосистую.
— Бог с
тобой! Чего
ты! Неш
я худое думал?
Я только так, побалакать с
тобой, — отвечал Степан, нимало не сконфузясь. —
Я вот что, Настасья…
— Тянет
меня к
тебе,
вот словно сила какая, на свет бы не глядел; помер бы здали
тебя.
— Иссушила
ты меня.
Вот что
ты мне сделала. Разума
я по
тебе решился.
—
Ты вот что, Степан!
Ты не попрекай
меня этим, сердцем-то. Сердце ничье не видно… Что
ты все о себе говоришь, а
я молчу,
ты с этого и берешь?
Жила ли в них еще любовь? Надо полагать, что жила. Степан на каждой остановке все, бывало, взглянет на Настю и вздохнет. Говорить им между собою было невозможно, но два раза Настя улучила случай и сказала: «Не грусти, Степа;
я все рада за
тебя принять». А Степан раз сказал ей: «
Вот теперь было бы идти-то нам, Настя! Тепло, везде ночлег, — нигде бы не попались».
— Когда же я задремал? — оправдывался Обломов, принимая Андрюшу в объятия. — Разве я не слыхал, как он ручонками карабкался ко мне? Я все слышу! Ах, шалун этакой: за нос поймал!
Вот я тебя! Вот постой, постой! — говорил он, нежа и лаская ребенка. Потом спустил его на пол и вздохнул на всю комнату.
— Пустяки молоть мастер, — сказал ему директор, — а на экзамене не мог рассказать системы рек!
Вот я тебя высеку, погоди! Ничем не хочет серьезно заняться: пустой мальчишка! — И дернул его за ухо.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого
я пьян бывал!
И
вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и
тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как
я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо
мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва,
я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще
мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же
я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —