Неточные совпадения
Пробираюсь вдоль забора
и вдруг слышу голоса; один голос я тотчас узнал: это был повеса Азамат, сын нашего хозяина; другой говорил реже
и тише. «О чем они тут толкуют? —
подумал я. — Уж
не о моей ли лошадке?» Вот присел я у забора
и стал прислушиваться, стараясь
не пропустить ни одного слова. Иногда шум песен
и говор голосов, вылетая из сакли, заглушали любопытный для меня разговор.
Казаки всё это видели, только ни один
не спустился меня искать: они, верно,
думали, что я убился до смерти,
и я слышал, как они бросились ловить моего коня.
Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал —
и сказать ли вам? я
думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя.
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они
не раскатывались, взяли лошадей под уздцы
и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся,
подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по этой дороге, где две повозки
не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает,
не вылезая из своего тряского экипажа.
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес
и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз,
не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз
и другой, все чаще
и чаще… «Нехорошо, —
подумал я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
Что было с нею мне делать? Я, знаете, никогда с женщинами
не обращался;
думал,
думал, чем ее утешить,
и ничего
не придумал; несколько времени мы оба молчали… Пренеприятное положение-с!
— Это лошадь отца моего, — сказала Бэла, схватив меня за руку; она дрожала, как лист,
и глаза ее сверкали. «Ага! —
подумал я, —
и в тебе, душенька,
не молчит разбойничья кровь!»
Казбич остановился в самом деле
и стал вслушиваться: верно,
думал, что с ним заводят переговоры, — как
не так!.. Мой гренадер приложился… бац!.. мимо, — только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь,
и она дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему, пригрозил нагайкой —
и был таков.
— Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич,
и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы
думаете, что он
не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам говорил, —
и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
«В тот день немые возопиют
и слепые прозрят», —
подумал я, следуя за ним в таком расстоянии, чтоб
не терять его из вида.
— Что он вам рассказывал? — спросила она у одного из молодых людей, возвратившихся к ней из вежливости, — верно, очень занимательную историю — свои подвиги в сражениях?.. — Она сказала это довольно громко
и, вероятно, с намерением кольнуть меня. «А-га! —
подумал я, — вы
не на шутку сердитесь, милая княжна; погодите, то ли еще будет!»
Наконец мы расстались; я долго следил за нею взором, пока ее шляпка
не скрылась за кустарниками
и скалами. Сердце мое болезненно сжалось, как после первого расставания. О, как я обрадовался этому чувству! Уж
не молодость ли с своими благотворными бурями хочет вернуться ко мне опять, или это только ее прощальный взгляд, последний подарок — на память?.. А смешно
подумать, что на вид я еще мальчик: лицо хотя бледно, но еще свежо; члены гибки
и стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит…
О, я прошу тебя:
не мучь меня по-прежнему пустыми сомнениями
и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня на день…
и, несмотря на это, я
не могу
думать о будущей жизни, я
думаю только о тебе…
Страсти
не что иное, как идеи при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца,
и глупец тот, кто
думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а ни одна
не скачет
и не пенится до самого моря.
— Вы опасный человек! — сказала она мне, — я бы лучше желала попасться в лесу под нож убийцы, чем вам на язычок… Я вас прошу
не шутя: когда вам вздумается обо мне говорить дурно, возьмите лучше нож
и зарежьте меня, — я
думаю, это вам
не будет очень трудно.
Грушницкий
не вынес этого удара; как все мальчики, он имеет претензию быть стариком; он
думает, что на его лице глубокие следы страстей заменяют отпечаток лет. Он на меня бросил бешеный взгляд, топнул ногою
и отошел прочь.
— Господа, — сказал он, — это ни на что
не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слётки всегда зазнаются, пока их
не ударишь по носу! Он
думает, что он только один
и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки
и вычищенные сапоги.
— Я
думаю то же, — сказал Грушницкий. — Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его
не вызвал, потому что это было его дело; да
не хотел
и связываться…
— Прошу вас, — продолжал я тем же тоном, — прошу вас сейчас же отказаться от ваших слов; вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я
не думаю, чтоб равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслуживало такое ужасное мщение.
Подумайте хорошенько: поддерживая ваше мнение, вы теряете право на имя благородного человека
и рискуете жизнью.
— Милостивый государь, когда я что говорю, так я это
думаю и готов повторить… Я
не боюсь ваших угроз
и готов на все.
Перечитываю последнюю страницу: смешно! Я
думал умереть; это было невозможно: я еще
не осушил чаши страданий
и теперь чувствую, что мне еще долго жить.
Думая о близкой
и возможной смерти, я
думаю об одном себе: иные
не делают
и этого.
—
И вы
не отказываетесь от своей клеветы?
не просите у меня прощения?..
Подумайте хорошенько:
не говорит ли вам чего-нибудь совесть?
И долго я лежал неподвижно
и плакал горько,
не стараясь удерживать слез
и рыданий; я
думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие — исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк,
и если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — //
И очутился у соседок. // Он
думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как
и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в шутку занемог, // Он уважать себя заставил //
И лучше выдумать
не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть
и день
и ночь, //
Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать
и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Он был любим… по крайней мере // Так
думал он,
и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья
не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил //
И забываться запретил!