Неточные совпадения
Вот и все «скучное», что пока необходимо было
знать читателю о молодом
человеке.
— Откуда же
знать мне? Я —
человек проезжий.
Поручик, юный годами и опытностью, хотя и
знал, что у русских мужиков есть обычай встречать с хлебом и солью, однако полагал, что это делается не более как для проформы, вроде того, как подчиненные являются иногда к начальству с ничего не значащими и ничего не выражающими рапортами; а теперь, в настоящих обстоятельствах, присутствие этого стола с этими стариками показалось ему даже, в некотором смысле, дерзостью: помилуйте, тут
люди намереваются одной собственной особой, одним своим появлением задать этому мужичью доброго трепету, а тут вдруг, вовсе уж и без малейших признаков какого бы то ни было страха, выходят прямо перед ним, лицом к лицу, два какие-то
человека, да еще со своими поднесениями!
Увы!.. этот блестящий и в своем роде — как и большая часть молодых служащих
людей того времени — даже модно-современный адъютант, даже фразисто-либеральный в мире светских гостиных и кабинетов, который там так легко, так хладнокровно и так административно-либерально решал иногда, при случае, все вопросы и затруднения по крестьянским делам — здесь, перед этою толпою решительно не
знал, что ему делать!
— Ну, и ничего, comme vous voyez! [Как видите сами (фр.).] Но,
знаете ли, как бы ни была раздражена толпа, на нее всегда действует, и эдак магически действует, если против нее и даже, так сказать, в сердце ее появляется
человек с неустрашимым присутствием духа… Это покоряет.
Он старался казаться
человеком, которому наиближайшим и самым доверенным образом известны все высшие планы, предначертания, намерения и решения, который «все
знает», потому что посвящен во все государственные и политические тайны первейшей важности, но
знает их про себя, и только порою, как бы вскользь и ненароком дает чувствовать, что ему известно и ч т о он может…
— Не
знаю доподлинно — так уж вышло. Будут гимназии, семинарии, из офицерства кое-кто и еще кое-кто из порядочных
людей… Там будешь?
— То есть, как это по особой?.. Я
знаю Шписса за порядочного
человека, — вступился де-Воляй за своего приятеля.
Пан, конечне, слыхал про пана грабего и
знает, цо то есть за дроги
человек!..
— Я, кажется,
знаю это, — подтвердил он, — но терпеть не могу, когда
люди вообще сидят, ничего не делая! Папироску сосать — все-таки какое-нибудь занятие. Вот и Лубянскую приучаю, да плохо что-то. Все это, доложу я вам, жантильничанье!.. Женственность, изволите видеть, страдает; а по-нашему, первым делом каждая порядочная женщина, то есть женщина дела, должна прежде всего всякую эту женственность к черту!
— Отчего ж не печатать! Поди-ко, сперва раскуси
человека! Ведь там не
знают его. Но это бы все Бог с ним! А мне Анюту жаль и старика-то жаль. Хороший старик.
— Господин Устинов! — самым официальным образом обратился он к Андрею Павловичу. — Наш друг, Подвиляньский, поручил передать вам, что после всего того, что мы
узнали об вас вчера самым положительнейшим образом, он с вами не дерется: порядочный и честный
человек не может драться со шпионом Третьего отделения. И оскорбление ваше, значит, само себя херит!
— О, я в этом уверена! — подхватила Монтеспан, — но… но эта яркость…
знаете ли, ma chère, такое ли теперь время, чтобы радоваться, носить цветное!.. Помилуйте! — вспомните, чтó на белом свете творится!..
Люди страдают, мученики гибнут, везде слезы, скорбь…
Знаете ли, ma chère, скажу я вам по секрету между нами, в таких обстоятельствах нечему нам особенно радоваться… Черный цвет приличнее… и тем более, что это мода… Взгляните, например, на Констанцию Александровну: не выходит из черного цвета.
— Итак, ваше превосходительство не посетуете на меня, если я все-таки буду продолжать по предмету моего ходатайства, — говорил владыка; — я нарочно сам лично приехал к вашему превосходительству, потому что я очень беру к сердцу это дело. Под полицейский надзор отдан
человек вполне почтенный, которого я
знаю давно как
человека честного, благонамеренного, — примите в том мое ручательство. Вам, полагаю, неверно доложили о нем.
— Да, ваше превосходительство изволили совершенно справедливо заметить, — сказал он тихо и медленно. — В наш век действительно появилось — к прискорбию истинной церкви — очень много
людей, которые говорят, что их церковь в одном только сердце построена; но — странное дело! я сам
знаю очень много подобных и почти всегда замечал при этом, что если церковь в сердце, то колокольня непременно в голове построена… и колокола вдобавок очень дурно подобраны.
— Делать? а вот что делать, — пояснил Свитка. — Вы будете строго и неуклонно исполнять то, что вам укажут. Впоследствии, с моего разрешения, вы можете избрать себе двух помощников из надежных и лично вам известных
людей, но кроме вас, они точно так же не должны ничего и никого
знать, я и сам точно так же никого не
знаю. Понимаете? И вот все, что вам предоставляется. Средства на ведение дела вы будете получать от меня, а за измену делу, предваряю вас, последует неминуемая кара.
— Ну, друг любезный! чур, головы не вешать! — хлопнув по плечу, весело подбодрил его Свитка. —
Знаете, говорят, это вообще дурная примета, если конь перед боем весит голову. Смелее! Будьте достойны той чести, которую сделал вам выбор общества, будьте же порядочным
человеком! Надо помнить то святое дело, за которое вы теперь взялись своею охотой!
— Эй, Калистрат Стратилактович, смотрите, чтоб не пришлось потом горько покаяться, — предостерег он весьма полновесно и внушительно; —
знаете пословицу: и близок локоть, да не укусишь; так кусайте-ка, пока еще можно! Говорю, сами благодарить будете! Вы ведь еще по прежним отношениям
знаете, что я малый не дурак и притом
человек предприимчивый, а нынче вот не без успеха литературой занимаюсь. Полноте! что артачиться! А вы лучше присядьте, да выслушайте: это недолго будет.
По девственным ветвям прыгает большая белка-белянка; при корнях серо-пестрый гад ползает, а ниже, меж водомоин и узких ущелий, в трущобах да в берлогах, да в каменистых пещерах, вырытых либо водой, либо временем, залегает черный и красноватый медведь, порскает лисица, рыщет волк понурый да ходит
человек бездомный, которого народ
знает под общим именем «куклима четырехсторонней губернии», а сам он себя при дознаньях показывает спокойно и просто «Иваном родства непомнящим».
Это все было для него дело постороннее, чуждое, мирское; он
знал только, что к нему пришли два
человека просить гостеприимства, и радушно предложил им все, что мог, как предложил бы каждому, кто пришел бы к нему за этим.
— Нет, не все! Уж про поляка ты мне лучше и не говори. Поляка, брат, я
знаю, потому в этой самой их Польше мы три года стояли. Первое дело — лядащий
человек, а второе дело, что на всю-то их Польшу комар на хвосте мозгу принес, да и тот-то бабы расхватали! Это слово не мимо идет!
— В чем? И сам не
знаю, ваше сиятельство! — вздохнул и развел руками философ. — Но вы, как и я же, успели уже, вероятно, заметить, что здесь все как будто в чем-то виноваты пред вашим сиятельством; ну, а я
человек мирской и вместе со всеми инстинктивно чувствую себя тем же и говорю: «виноват!» Я только, ваше сиятельство, более откровенен, чем другие.
Граф Северин-Маржецкий любовался ею, и губернаторша танцевала от этого еще лучше, еще вдохновеннее, ибо
знала и чувствовала, что ею любуются, что сегодня есть
человек, который может артистически понимать ее…
— Тут нет, мне кажется, ни лучше, ни хуже, — столь же серьезно продолжала девушка. — Может быть, я даже могла бы полюбить и очень дурного
человека, потому что любишь не за что-нибудь, а любишь просто, потому что любится, да и только.
Знаете пословицу: не пó хорошу мил, а пó милу хорош. Но дело в том, мне кажется, что можно полюбить раз, да хорошо, а больше и не надо! Больше, уж это будет не любовь, а Бог
знает что! Одно баловство, ну, а я такими вещами не люблю баловать.
— Господин Хвалынцев, хотя я и не
знаю вас, но позвольте от души пожать вам руку! — подойдя к обоим, произнес молодой
человек в черной чамарке.
— Э, батенька, я ни с кем церемонных-то знакомств не имею! — махнул рукой Ардальон. — Я ведь
человек прямой! Мы ведь с вами никаких столкновений не имели — так чего же нам?! А что если я тогда был секундантом у Подвиляньского, так это что же? Дело прошлое! А я, собственно, ни против вас, ни против Устинова ничего не имею, да и все это,
знаете, в сущности-то, одна только ерунда! Ей-Богу, ерунда! Порядочным
людям из-за такого вздора расходиться нечего! Все это се sont des пустяки! Дайте-ка мне папиросочку.
Ему сказали, что начальство поступило бы еще лучше, если бы вовсе не призывало войска против безоружных
людей, тогда, как теперь, вероятно, отсутствующему Государю дали
знать в Ливадию, что студенты бунтуют, выставили их бунтовщиками и потому-де вынуждены были употребить военную силу.
Кроме честного труда, ничего не имею, а между тем вы
знаете ли, что я… что вот этот самый Ардальон Полояров, — говорил он, начиная входить в некоторый умеренный пафос и тыча себя в грудь указательным пальцем, — н-да-с! вот этот самый
человек не далее как нынешней весною мог бы быть богачом капиталистом!
— Э, да ведь вы, голубчик, мы
знаем вас! Вы
человек денежный! В некотором роде собственник! — подмигивал Полояров; — у вас деньга водится!.. Одолжите, если не можете пяти, хоть зеленую… Ей-Богу, честное слово, отдам, как только получу.
— Нет, брат, Ардальоша, ты этого так не говори! — вмешался золотушный пискунок; — это так оставить нельзя! Долг каждого порядочного господина, если мы
узнали такую штуку, наш прямой долг чести предупредить поскорей порядочных
людей об этом, а то ведь другие пострадать могут…
Татьяне Николаевне так жадно хотелось все видеть, все осмотреть, все
узнать, со всем познакомиться, — чувство, слишком хорошо знакомое всем
людям, зажившимся в провинции и попавшим наконец на «свет Божий».
Вдруг Хвалынцев заметил, что в нескольких шагах от него грохнулся на мостовую
человек. Он вгляделся и
узнал знакомого: то лежал один кандидат университета, кончивший курс нынешнею весной. Лицо его было облито кровью. Первым движением студента было броситься к нему на помощь, но чья-то сильная рука предупредила его порыв.
— Злость — чувство очень почтенное, когда оно разумно направлено! — как бы между прочим заметил Свитка. — А
знаете, выпейте-ка стакан бургонского; это вас и освежит, и подкрепит как следует; кстати, дома есть бутылочка, и посылать не надо… Я ведь
человек запасливый! — говорил он, доставая из шкафчика темную бутылку и пару стаканов.
— О, я в этом и не сомневаюсь! Но это вы успеете сделать и потом, впоследствии! — говорил Свитка, притворяясь, будто не понял настоящего смысла фразы Хвалынцева. — Ведь не может же быть, чтобы
человек в вашем положении добровольно пожелал сидеть Бог
знает сколько времени в Петропавловских казематах.
— Как
знать!.. — пожал плечами студент. — Вы сегодня же видели противное, и если бы не вы, да не те господа офицеры, то и сидел бы! Ведь отвели же целых триста
человек.
— Что вы не шпион, то в этом безусловно убежден каждый честный и порядочный
человек, кто хоть сколько-нибудь
знает вас, — с полным спокойствием и весьма веско продолжал он; — что на каждого честного
человека это слово, это нарекание производит такое же действие, как и на вас сию минуту — это вполне естественно, иначе и быть не может; но что ваш арест вместе с товарищами ровно ни в чем не разубедил бы близоруких болванов, то это также не подлежит ни малейшему сомнению.
— Колтышке можно объяснить это вполне откровенно, — продолжал Свитка; — это настолько порядочный и честный
человек, что он, во-первых, никак не лишит вас этого убежища, во-вторых, никому и ни за что не выдаст вас. В этом уж мы на него смело можем положиться. Но… Колтышко, повторяю вам еще раз, ровно ничего не
знает (последние слова были произнесены с особенною многозначительностью). Вы помните нечто из моих вчерашних интимных сообщений?
В последнем случае мы мирно и тихо разойдемся как порядочные
люди; вы нас не
узнаете, и никто из нас — ни вы, ни мы — претендовать друг на друга не будем.
— О! если такой найдется и если сумеет быть действительно героем, — тихо говорила она, с тою же блуждающей по лицу грустно-раздумчивой улыбкой; — да я не
знаю, на что бы я решилась для такого
человека! Вся благодарность польки… даже… вся душа, все сердце, вся жизнь, вся любовь моя принадлежала бы этому
человеку!..
— Это общее мнение
людей, успевших коротко
узнать его за последнее время.
Так часто бывает с
людьми, которые
знают, что им нужно, например, съездить туда-то и сделать то-то, но которым исполнить это почему-либо неприятно или неловко, совестно, тяжело, и они день за день откладывают свое решение, и с каждым днем выполнение данного решения становится для них все труднее, все неловче и тяжелее, тогда как сразу, по первому порыву, оно было бы неизмеримо и легче, и проще, и короче.
Хоть и
знала она, что тетка сердечно, сочувственно примет ее исповедь, но какое-то внутреннее «нельзя», «не надо», «не к чему», удерживало ее от этого: есть натуры, которые от наиболее близких, родственных и любящих их
людей наиболее ревниво оберегают тайник своего внутреннего мира.
Со своими роскошно отделанными тетрадями он кидался во все решительно редакции, от «Современника» до «Домашней беседы», и конечно, не было в России
человека, который бы лучше и тверже
знал наизусть адресы всевозможных петербургских и московских редакций, а князь изучил их по многократным, собственноличным опытам.
Татьяна
знала, что в коммуне бывают вечера, и вспомнив, что именно сегодня там вечер, взяла и поехала, предварив тетку, чтобы за нею прислали
человека часу в двенадцатом.
Потому что законный брак противоречит всем моим принципам, и наконец, в моей жизни — почем вы
знаете? — в моей жизни, быть может, есть или могут быть такого рода предприятия, когда
человеку впору только за одну свою голову ответ держать.
Девушка слегка колебалась, но потом в молчании и не глядя на него, медленно и холодно протянула ему руку. Бог ее
знает — а только она и сама-то хорошенько не понимала, презирает ли, ненавидит ли, или все еще любит этого
человека. А по правде сказать, в ее чувстве к нему тлелось пока еще и то, и другое, и третье…
Помилуйте, ведь я, говорю вам,
человек посторонний, ее совсем даже не
знаю, притом занятия свои тоже, практику имею — и все это теперь в сторону!..
Все это было шатко, все показывало отсутствие какой бы то ни было системы, во всем являлся ряд полумер, полууступок, словно бы
люди и не
знали дотоле, что за зверь такой эта Польша, с которою ему вдруг теперь приходится возиться.
Расплодилось множество
людей, желавших сделаться эффектными жертвами,
людей, игравших роль того самого матроса, который до того любил генерала Джаксона, что, не
зная, чем бы лучше доказать ему любовь свою, бросился с высоты мачты в море, провозгласив: «Я умираю за генерала Джаксона!» — И это великое множество, бесспорно, были в большинстве своем даже хорошие и честные
люди, и о них можно разве пожалеть, что такой энтузиазм не нашел себе тогда более достойного применения.
„
Люди общества и литературы продолжают им заниматься наравне с самыми неотлагательными своими заботами и имея при этом самые разнообразные цели и задние мысли: кто хочет осмотреться при этом огоньке и заглянуть вперед, кто выглядывает врага, кто
узнает единомышленника, кто разрывает связь, заключенную в темноте и по ошибке, кто срывает с себя предубеждение, кто отказывается от напускного дурачества, а кому огонек режет глаза, тому, разумеется, хочется поплевать на него“.