Неточные совпадения
Для их же собственной пользы
и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные
и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить, что это
только так, пока — временная мера, для их же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына
да баршшына!»
И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда
и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики
и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
—
Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму — все одно выходит, — возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело — не взыщите, ваше благородие, на слове, а
только как есть вы баре, так барскую руку
и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть,
и никак мы тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
—
Да что закон! — перебили его в кучке переговорщиков. — Ты, ваше благородие,
только все говоришь про закон; это один разговор, значит! А ты покажи нам закон настоящий, который, значит, за золотою строчкою писан, тогда
и веру вам дадим,
и всему делу шабаш!
До этой минуты либеральному поручику приходилось толковать о русском народе
только в приятных гостиных,
да и толковать-то не иначе как с чужих слов, с чужих мыслей.
Здесь как будто вымерла вся людская жизнь,
и только на задах кое-где,
да на выходах, между соломенными кровлями
и древесными прутьями, торчало там
и сям стальное острие казацкой пики…
Скоро была съедена солдатская крупа,
и костры стали гаснуть, оставляя после себя широкие пепелища с красными тлеющими угольями. Батальон гомонился
и засыпал на своем холодном бивуаке. Все село казалось в темноте каким-то мертвым: нигде ни голоса людского, ни огонька в оконце. Вдалеке
только слышался топот казачьих патрулей,
да собаки заливались порою.
Послеобеденным разговором почти безраздельно владел дорогой гость. Губернаторша
только задавала вопросы, прилично ахала, вставляла сожаления о своей собственной славнобубенской жизни
и оживленно восхищалась рассказами барона, когда тот, в несколько небрежном тоне, повествовал о последней великосветской сплетне, о придворных новостях, о Кальцоляри
и Девериа,
да о последнем фарсе на Михайловской сцене.
— Ха, ха, ха! — изящно смеялся он, немножко в нос
и немножко сквозь зубы, как
только и умеют смеяться после обеда одни высокоблаговоспитанные люди. — Бунт, восстание!.. ха, ха, ха!.. Этот полковник, должно быть, большой руки трус… Зачем он там?..
Да и вообще, скажите мне, что это? Я давеча не успел хорошенько расспросить у вас.
Но пока — матроны
и весталки созерцали
только большие столы, составленные покоем (П), на которых сверкал граненый хрусталь, зеленели ветки цветущих камелий
и возвышались серебряные вазы, пирамидки
да корзинки с конфектами
и фруктами, в ожидании коих некоторые лакомые матроны нарочно понадевали платья с карманами более глубокими.
Это мы
только, что называется, черту кочергу ставим, мимоходом отдаем дань Ваалу нашего времени, а главная-то суть у нас всегда была,
и есть,
и будет неизменно все одна
и та же: это — жратва!
да, жратва, милостивые государыни!
Потому-то вот я
и присутствую на этом обеде, коли вы знать хотите,
да и все-то мы здесь
только поэтому — ей-Богу!
— Я посылал туда адъютанта,
да и кроме того, мне донесли о всех почти, кто там находился, — продолжал Пшецыньский. —
Только не знаю, как лучше сделать теперь: донести ли сейчас или как-нибудь помягче стушевать это происшествие?
Анцыфров, видимо, желал порисоваться, — показать, что
и он тоже такого рода важная птица, которую есть за что арестовать. Полояров, напротив, как-то злобно отмалчивался. По сведениям хозяйки, оказалось, однако, что забрано в ночь вовсе не множество, на чем так упорно продолжал настаивать Анцыфров, а всего
только четыре человека: один молодой, но семейный чиновник, один офицер Инфляндманландского полка, племянник соборного протопопа
да гимназист седьмого класса — сын инспектора врачебной управы.
Если бы
только рублишек полтораста собрать, так можно бы
и пособий кое-каких купить: грифельных досок, букварей, катехизисов,
да вот по соседству тут за сто рублей в год просторную квартиру уступают, вот бы
и нанять ее под школу-то: человек до ста могло бы обучаться!
Но афиши уже напечатаны
да и клуб уступил ему залу
только на это именно число.
— Ха-ха-ха!..
Да я
и не пошел бы. Нашли дурака!..
И то уж
и в секунданты-то так
только, по дружбе. Ну, а кто же у вас секундантом-то будет?
— Э, Боже мой!
Да не все ли равно? Ведь я ж говорю тебе, что ни на чем не умею… Разве
только «на кулачьях», как говорил Полояров,
да и на тех не пробовал.
—
Да, впрочем, признаться сказать, — промолвил Устинов, — я
и сам не знаю почему,
только совсем не рассчитываю нынче быть убитым. Вчера казалось, будто
и да, а выспался — как рукой сняло!
— Э, барышня, что это вы такое говорите! — снисходительно усмехнулся Подхалютин, — ну, где там страдает! Наша родина вообще страдает
только тремя недугами: желудком после масленицы, тифом на Святой, по весне,
да финансовым расстройством, en générale, которое, кажется, нынче перейдет в хроническое. Вот
и все наши страдания.
Кажется, во всем городе Славнобубенске
только и осталось три-четыре человека, отношения которых ни на йоту не изменились к Андрею Павловичу,
и это были: Хвалынцев, майор Лубянский
да Татьяна Николаевна со своею старою теткою. Все остальное разом отшатнулось от учителя.
— Нюта, Нюта! — горько покачал он головою. —
И это ты!.. это ты говоришь такие вещи!..
Да кто это вселил в тебя мысли-то такие?.. Боже мой! Родительское чувство… отца вдруг с собакой… со псом приравняла!..
Да что ж это, ей-Богу!.. Нюта, это не ты говоришь… это чудится мне
только!.. Нюта! родная моя!.. Поди ко мне.
«Нет, надо будет взять другие меры!.. Непременно другие меры!» — советовал он самому себе. Но какие именно будут эти предполагаемые меры, старик не определял,
и даже будто избегал такого определения: он
только как бы утешал
и баюкал себя тем, что меры непременно должны быть другими. «Хорошо бы всех этих господ тово… в шею! — показал он выразительным жестом, — чтобы
и духом их тут не пахло! тогда будет отлично… тогда все как нельзя лучше пойдет!.. Да-да, непременно другие меры»…
Спешным шагом,
и почти что рысцой направился он в Кривой переулок, где жила Лидинька Затц. Но в Кривом переулке все было глухо
и тихо,
и у одного
только подъездика полицмейстерской Дульцинеи обычным образом стояла лихая пара подполковника Гнута,
да полицейский хожалый, завернувшись в тулуп, калякал о чем-то с кучером. Майор поспешно прошел мимо их, стараясь спрятать в воротник свое лицо, чтобы не видели его, словно бы, казалось ему, они могли
и знать,
и догадываться, куда он идет
и кого отыскивает.
Майор присел на стул перед кроватью, около столика, безотчетно поправил отвернувшийся край простыни, подпер руками голову
и без думы, без мысли, с одною
только болью в сердце, стал глядеть все на те же былые подушки
да на тот же портрет, смотревший на него со стены добрыми, безмятежными глазами. Так застали его первые лучи солнца. Он спал теперь сном глухим
и тяжелым.
—
Да, ваше превосходительство изволили совершенно справедливо заметить, — сказал он тихо
и медленно. — В наш век действительно появилось — к прискорбию истинной церкви — очень много людей, которые говорят, что их церковь в одном
только сердце построена; но — странное дело! я сам знаю очень много подобных
и почти всегда замечал при этом, что если церковь в сердце, то колокольня непременно в голове построена…
и колокола вдобавок очень дурно подобраны.
— Даже
и чересчур, я нахожу. Эй, человек! — закричал неизвестный сосед лакею, торчавшему на террасе павильона, — подай-ка мне сюда пива бутылку,
да только холодного!.. Смерть пить хочется! — как бы в скобках заметил он, обращаясь вполвзгляда к Шишкину.
—
Да,
да; вообще в воздухе, кажись, сильно попахивает чем-то, — согласился Свитка; — но все-таки, мне кажется, что все эти бунты не приведут ни к чему большому без последовательной агитации… В этом деле, как
и во всех других, нужна система, план; а без него будут одни
только отдельные вспышки. Если бы тут какая-нибудь организация была, ну тогда другое дело.
— Полагаю, что совсем не увидите.
Да это
и не нужно. Вы знаете меня,
и больше никого,
и по всем делам будете сноситься
только со мною.
— О, Боже мой,
да я готов!.. Я готов! Неужели вы можете сомневаться? — воскликнул Шишкин. — Но в чем же дело?
И только давайте поскорее!
Ну,
и ищи себе подходящего субъекта, а я… пожалуй,
и я не прочь любить,
и все такое…
да только не в такое время!..
Но, положим, что на этот счет можно бы легко разубедить ее; для этого потребуется
только немного нежности
да бойкий разговорец в том духе
и в тех принципах, которым поклоняется с некоторого времени Лидинька,
и сердце ее умягчится,
и прикажет она своему благоверному добыть ей, как бы то ни было, денег,
и благоверный в этом случае не будет ослушником обожаемой супруги,
только с получателя документец возьмет на всякий случай.
—
Да насчет пятисот… Уж так
и быть! Для вас
только!
Путники спускались в овраг. По глинистому дну его бурлил
и крутился пенисто-мутный ручей, взбученный дождевой водой,
и в нем кружились
и стремительно неслись вниз оторванные листья, сучья, ветви, корни
и комья земли
да глины, сейчас
только отмытые от грунта.
—
Да; вот как поляки, например, те тоже так рассуждают, — сказал Свитка. — Их тоже в Польше уж как ведь мучают!
И казнят,
и огнем жгут,
и в Сибирь ссылают тысячами, а они все терпели
и терпят…
Только собираются всем народом в церковь Богу молиться за свое горе, чтобы Бог избавил их, а в них тут, в самом же храме Божьем, из ружья стреляют, штыками колют…
и женщин,
и малых детей, всех без разбору!
— Нет, что-нибудь
да не так, — сказал он. — Здорово живешь стрелять не станут… Знавал я некогда
и Высокие Снежки, хорошее село.
Только там ведь больше все, почитай, народ никонианец живет. За что ж в них стрелять-то. Помещику своих крестьян морить — себе же убыток.
— Ну
да,
и турка, — согласился он. — Так вот, Напольён с тем
только и мировую подписал с нашим государем, чтобы мужичкам беспременно волю дать, а коли не дашь, говорит, так будем опять воевать,
и все ваше царство завоюем.
—
Да я что ж… я ничево… я так
только… Известно, супротив царя не пойдешь, — опешил мужик
и смущенно примолкнул.
Но в саду было совсем тихо,
только комарик какой-то звенел недалеко над ухом,
да соловей где-то рано начинал выщелкивать,
да еще гуще пахло резедой
и жасминами.
— Эх, ей-Богу,
и вы туда же! — с некоторою досадой махнул он рукой. — От всех вокруг
только и слышишь «дело»
да «дело», а какое дело-то?.. Как подумать-то хорошенько, так
и дела-то никакого нет!
—
Да ведь это все так себе, одни слова
только или от нечего делать! Задача в жизни!.. легко сказать!..
И все мы любим тешить себя такими красивыми словами. Оно
и точно: сказал себе «задача в жизни» —
и доволен, как будто
и в самом деле одним уже этим словом что-то определено, что-то сделано, а разобрать поближе —
и нет ничего! Ну, какая, например, ваша задача в жизни? Простите за вопрос! — улыбнулся Хвалынцев.
— Что ж, может быть, с своей точки зрения
и Лидинька права, — пожала плечами Стрешнева, — как права
и мать Агафоклея. Я, Константин Семенович, понимаю это дело так, — продолжала она. — Прожить свою жизнь так, чтобы ни своя собственная совесть, ни людская ненависть ни в чем не могли упрекнуть тебя, а главное — собственная совесть. Для этого нужно немножко сердца, то есть человеческого сердца, немножко рассудка
да искренности. Ну, вот
и только.
— Лидинька?
Да Лидинька не понимает
и никогда не понимала этого.
И разве она виновата в том? Ведь человек не виноват, если родился слепым или безруким. О нем
только пожалеть можно. То же самое
и Лидинька.
— Ну
да, Александр Иванович,
и воротнички,
и волосы длинноваты — это ведь мой всегдашний недостаток! Ничего, свои люди — как-нибудь сочтемся! — полушутя-полунебрежно ответил студент, проскальзывая в дверь мимо власти, которая
только развела руками
да головой вослед ему покачала.
— Э, батенька, я ни с кем церемонных-то знакомств не имею! — махнул рукой Ардальон. — Я ведь человек прямой! Мы ведь с вами никаких столкновений не имели — так чего же нам?! А что если я тогда был секундантом у Подвиляньского, так это что же? Дело прошлое! А я, собственно, ни против вас, ни против Устинова ничего не имею,
да и все это, знаете, в сущности-то, одна
только ерунда! Ей-Богу, ерунда! Порядочным людям из-за такого вздора расходиться нечего! Все это се sont des пустяки! Дайте-ка мне папиросочку.
Хвалынцев
только и мог улыбнуться
да пожать плечами на эту до наивности бесстыдную наглость,
и желая поскорей отвязаться, подал ему раскрытый портсигар.
Этого мало?
Да, конечно. Но это
только цветики… но что же нам делать?
Да ничего… молчать.
И потому молчите, молчите, молчите.
Русский народ издавна отличался долготерпением. Били нас татары — мы молчали просто, били цари — молчали
и кланялись, теперь бьют немцы — мы молчим
и уважаем их… Прогресс!..
Да в самом деле, что нам за охота заваривать серьезную кашу? Мы ведь широкие натуры, готовые на грязные полицейские скандальчики под пьяную руку. Это
только там, где-то на Западе, есть такие души, которых ведет на подвиги одно пустое слово — la gloire [Слава (фр.).].
— Ну, а кого ж бы вы особенно удивили, если бы были с ними? — с дружеской улыбкой возразил Свитка. — Эх, господин Хвалынцев! Донкихотство вещь хорошая,
да только не всегда!.. Я возмущен, может быть, не менее, но… если мстить, то мстить разумнее, — прибавил он шепотом
и очень многозначительно. — Быть бараном в стаде еще не велика заслуга, коли в человеке есть силы
и способность быть вожаком.
—
Да уж поверьте на честь, что так! — утвердил Свитка. —
И притом же аресты огулом хороши
только для хора, повторяю вам, а для солистов они совсем не годятся-с.
Но ему становилось досадно при сознании, что вот этот человек, с которым он едва знаком, забирает над ним какую-то силу, какое-то нравственное преобладание, от которых, пожалуй, можно
и освободиться,
да только не иначе, как в явный ущерб самому себе же.