Неточные совпадения
— О, еще бы! — тотчас же ответил князь, — князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме
меня;
мне кажется,
я последний. А что касается до отцов и дедов, то
они у нас и однодворцами бывали. Отец мой был, впрочем, армии подпоручик, из юнкеров. Да
вот не знаю, каким образом и генеральша Епанчина очутилась тоже из княжон Мышкиных, тоже последняя в своем роде…
— А ты откуда узнал, что
он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? — перебил черномазый, не удостоивая и в этот раз взглянуть на чиновника. — Ишь ведь! (мигнул
он на
него князю) и что только
им от этого толку, что
они прихвостнями тотчас же лезут? А это правда, что
вот родитель мой помер, а
я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни брат подлец, ни мать ни денег, ни уведомления, — ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал.
— Тьфу тебя! — сплюнул черномазый. — Пять недель назад
я,
вот как и вы, — обратился
он к князю, — с одним узелком от родителя во Псков убег к тетке; да в горячке там и слег, а
он без
меня и помре. Кондрашка пришиб. Вечная память покойнику, а чуть
меня тогда до смерти не убил! Верите ли, князь,
вот ей-богу! Не убеги
я тогда, как раз бы убил.
— Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая,
я тебе скажу, тварь! Ну,
вот так и знал, что какая-нибудь
вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! — продолжал
он князю.
Поехал седой к Настасье Филипповне, земно ей кланялся, умолял и плакал; вынесла она
ему, наконец, коробку, шваркнула: «
Вот, говорит, тебе, старая борода, твои серьги, а
они мне теперь в десять раз дороже ценой, коли из-под такой грозы
их Парфен добывал.
— То, стало быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И
вот, ей-богу же, генерал, хоть
я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так
я и думал, что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло. Что ж, может быть,
оно так и надо… Да и тогда
мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
—
Вот что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы в самом деле такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только видите,
я человек занятой, и
вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к
его сиятельству, а потом на службу, так и выходит, что
я хоть и рад людям… хорошим, то есть… но… Впрочем,
я так убежден, что вы превосходно воспитаны, что… А сколько вам лет, князь?
Потом
я вот тут написал другим шрифтом: это круглый, крупный французский шрифт, прошлого столетия, иные буквы даже иначе писались, шрифт площадной, шрифт публичных писцов, заимствованный с
их образчиков (у
меня был один), — согласитесь сами, что
он не без достоинств.
— Напротив, даже очень мило воспитан и с прекрасными манерами. Немного слишком простоват иногда… Да
вот он и сам! Вот-с, рекомендую, последний в роде князь Мышкин, однофамилец и, может быть, даже родственник, примите, обласкайте. Сейчас пойдут завтракать, князь, так сделайте честь… А
я уж, извините, опоздал, спешу…
— Это очень хорошо, что вы вежливы, и
я замечаю, что вы вовсе не такой… чудак, каким вас изволили отрекомендовать. Пойдемте. Садитесь
вот здесь, напротив
меня, — хлопотала она, усаживая князя, когда пришли в столовую, —
я хочу на вас смотреть. Александра, Аделаида, потчуйте князя. Не правда ли, что
он вовсе не такой… больной? Может, и салфетку не надо… Вам, князь, подвязывали салфетку за кушаньем?
— Почему? Что тут странного? Отчего
ему не рассказывать? Язык есть.
Я хочу знать, как
он умеет говорить. Ну, о чем-нибудь. Расскажите, как вам понравилась Швейцария, первое впечатление.
Вот вы увидите,
вот он сейчас начнет, и прекрасно начнет.
Я злюсь очень часто,
вот на
них, на Ивана Федоровича особенно, но скверно то, что
я всего добрее, когда злюсь.
Я по ночам любил слушать
его шум;
вот в эти минуты доходил иногда до большого беспокойства.
Вот тут-то, бывало, и зовет все куда-то, и
мне все казалось, что если пойти все прямо, идти долго, долго и зайти
вот за эту линию, за ту самую, где небо с землей встречается, то там вся и разгадка, и тотчас же новую жизнь увидишь, в тысячу раз сильней и шумней, чем у нас; такой большой город
мне все мечтался, как Неаполь, в
нем все дворцы, шум, гром, жизнь…
— А какие, однако же, вы храбрые,
вот вы смеетесь, а
меня так всё это поразило в
его рассказе, что
я потом во сне видел, именно эти пять минут видел…
Мне кажется,
он, наверно, думал дорогой: «Еще долго, еще жить три улицы остается;
вот эту проеду, потом еще та останется, потом еще та, где булочник направо… еще когда-то доедем до булочника!» Кругом народ, крик, шум, десять тысяч лиц, десять тысяч глаз, — все это надо перенести, а главное, мысль: «
Вот их десять тысяч, а
их никого не казнят, а меня-то казнят!» Ну,
вот это все предварительно.
Напротив, голова ужасно живет и работает, должно быть, сильно, сильно, сильно, как машина в ходу;
я воображаю, так и стучат разные мысли, всё неконченные и, может быть, и смешные, посторонние такие мысли: «
Вот этот глядит — у
него бородавка на лбу,
вот у палача одна нижняя пуговица заржавела…», а между тем все знаешь и все помнишь; одна такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и в обморок упасть нельзя, и все около нее, около этой точки ходит и вертится.
—
Вот вы все теперь, — начал князь, — смотрите на
меня с таким любопытством, что, не удовлетвори
я его, вы на
меня, пожалуй, и рассердитесь.
Я их остановил, потому что уж это было дурно; но тотчас же в деревне все всё узнали, и
вот тут и начали обвинять
меня, что
я испортил детей.
Мне кажется, для
них была ужасным наслаждением моя любовь к Мари, и
вот в этом одном, во всю тамошнюю жизнь мою,
я и обманул
их.
Когда
я, еще в начале моего житья в деревне, —
вот когда
я уходил тосковать один в горы, — когда
я, бродя один, стал встречать иногда, особенно в полдень, когда выпускали из школы, всю эту ватагу, шумную, бегущую с
их мешочками и грифельными досками, с криком, со смехом, с играми, то вся душа моя начинала вдруг стремиться к
ним.
Я вхожу и думаю: «
Вот меня считают за идиота, а
я все-таки умный, а
они и не догадываются…» У
меня часто эта мысль.
Я на всякий случай написал несколько слов (в руках
его очутилась маленькая сложенная бумажка) — и
вот не знаю, как передать.
— А! Так
вот как! — скрежетал
он, — так мои записки в окно швырять! А! Она в торги не вступает, — так
я вступлю! И увидим! За
мной еще много… увидим!.. В бараний рог сверну!..
«Нет,
его теперь так отпустить невозможно, — думал про себя Ганя, злобно посматривая дорогой на князя, — этот плут выпытал из
меня всё, а потом вдруг снял маску… Это что-то значит. А
вот мы увидим! Всё разрешится, всё, всё! Сегодня же!»
Да покажи
я тебе три целковых, вынь теперь из кармана, так ты на Васильевский за
ними доползешь на карачках, —
вот ты каков!
— Нет? Нет!! — вскричал Рогожин, приходя чуть не в исступление от радости, — так нет же?! А
мне сказали
они… Ах! Ну!.. Настасья Филипповна!
Они говорят, что вы помолвились с Ганькой! С ним-то? Да разве это можно? (
Я им всем говорю!) Да
я его всего за сто рублей куплю, дам
ему тысячу, ну три, чтоб отступился, так
он накануне свадьбы бежит, а невесту всю
мне оставит. Ведь так, Ганька, подлец! Ведь уж взял бы три тысячи!
Вот они,
вот! С тем и ехал, чтобы с тебя подписку такую взять; сказал: куплю, — и куплю!
— Это меня-то бесстыжею называют! — с пренебрежительною веселостью отпарировала Настасья Филипповна. — А я-то как дура приехала
их к себе на вечер звать!
Вот как ваша сестрица
меня третирует, Гаврила Ардалионович!
— Да, почти как товарищ.
Я вам потом это всё разъясню… А хороша Настасья Филипповна, как вы думаете?
Я ведь ее никогда еще до сих пор не видывал, а ужасно старался. Просто ослепила.
Я бы Ганьке всё простил, если б
он по любви; да зачем
он деньги берет,
вот беда!
— Ну, еще бы! Вам-то после… А знаете,
я терпеть не могу этих разных мнений. Какой-нибудь сумасшедший, или дурак, или злодей в сумасшедшем виде даст пощечину, и
вот уж человек на всю жизнь обесчещен, и смыть не может иначе как кровью, или чтоб у
него там на коленках прощенья просили. По-моему, это нелепо и деспотизм. На этом Лермонтова драма «Маскарад» основана, и — глупо, по-моему. То есть,
я хочу сказать, ненатурально. Но ведь
он ее почти в детстве писал.
— Ну, старшая, пошла!
Вот это-то в ней и скверно. А кстати,
я ведь думал, что отец наверно с Рогожиным уедет. Кается, должно быть, теперь. Посмотреть, что с
ним в самом деле, — прибавил Коля, выходя.
—
Вот они всё так! — сказал Ганя, усмехаясь. — И неужели же
они думают, что
я этого сам не знаю? Да ведь
я гораздо больше
их знаю.
Вы и не подозреваете, на какие фокусы человеческое самолюбие способно:
вот она считает
меня подлецом, за то, что
я ее, чужую любовницу, так откровенно за ее деньги беру, а и не знает, что иной бы ее еще подлее надул: пристал бы к ней и начал бы ей либерально-прогрессивные вещи рассыпать, да из женских разных вопросов вытаскивать, так она бы вся у
него в игольное ушко как нитка прошла.
— Это два шага, — законфузился Коля. —
Он теперь там сидит за бутылкой. И чем
он там себе кредит приобрел, понять не могу? Князь, голубчик, пожалуйста, не говорите потом про
меня здесь нашим, что
я вам записку передал! Тысячу раз клялся этих записок не передавать, да жалко; да
вот что, пожалуйста, с
ним не церемоньтесь: дайте какую-нибудь мелочь, и дело с концом.
—
Я очень рад, что вас здесь встретил, Коля, — обратился к
нему князь, — не можете ли вы
мне помочь? —
Мне непременно нужно быть у Настасьи Филипповны.
Я просил давеча Ардалиона Александровича, но
он вот заснул. Проводите
меня, потому
я не знаю ни улиц, ни дороги. Адрес, впрочем, имею: у Большого театра, дом Мытовцовой.
—
Вот прекрасно! Так неужели же
мне было пойти и сказать на себя? — захихикал Фердыщенко, впрочем, пораженный отчасти общим, слишком неприятным впечатлением от
его рассказа.
— Князь, — резко и неподвижно обратилась к
нему вдруг Настасья Филипповна, —
вот здесь старые мои друзья, генерал да Афанасий Иванович,
меня всё замуж выдать хотят. Скажите
мне, как вы думаете: выходить
мне замуж иль нет? Как скажете, так и сделаю.
— Не понимаю вас, Афанасий Иванович; вы действительно совсем сбиваетесь. Во-первых, что такое «при людях»? Разве мы не в прекрасной интимной компании? И почему «пети-жё»?
Я действительно хотела рассказать свой анекдот, ну,
вот и рассказала; не хорош разве? И почему вы говорите, что «не серьезно»? Разве это не серьезно? Вы слышали,
я сказала князю: «как скажете, так и будет»; сказал бы да,
я бы тотчас же дала согласие, но
он сказал нет, и
я отказала. Тут вся моя жизнь на одном волоске висела; чего серьезнее?
Генерал, возьмите и вы ваш жемчуг, подарите супруге,
вот он; а с завтрашнего дня
я совсем и с квартиры съезжаю.
— А сдержал-таки слово, каков! Садитесь, пожалуйста,
вот тут,
вот на этот стул;
я вам потом скажу что-нибудь. Кто с вами? Вся давешняя компания? Ну, пусть войдут и сядут; вон там на диване можно,
вот еще диван.
Вот там два кресла… что же
они, не хотят, что ли?
Давеча
вот он закричал как сумасшедший, что привезет
мне вечером сто тысяч, и
я всё ждала
его.
Это
он торговал
меня; начал с восемнадцати тысяч, потом вдруг скакнул на сорок, а потом
вот и эти сто.
Вот, перед вами же, пришел да положил сто тысяч на стол, после пяти-то лет невинности, и уж наверно у
них там тройки стоят и
меня ждут.
— Настасья Филипповна, полно, матушка, полно, голубушка, — не стерпела вдруг Дарья Алексеевна, — уж коли тебе так тяжело от
них стало, так что смотреть-то на
них! И неужели ты с этаким отправиться хочешь, хоть и за сто бы тысяч! Правда, сто тысяч, ишь ведь! А ты сто тысяч-то возьми, а
его прогони,
вот как с
ними надо делать; эх,
я бы на твоем месте
их всех… что в самом-то деле!
Ведь
он в твоем доме, при твоей матери и сестре
меня торговал, а ты
вот все-таки после того свататься приехал да чуть сестру не привез?
—
Я теперь во хмелю, генерал, — засмеялась вдруг Настасья Филипповна, —
я гулять хочу! Сегодня мой день, мой табельный день, мой высокосный день,
я его давно поджидала. Дарья Алексеевна, видишь ты
вот этого букетника,
вот этого monsieur aux camеlias, [господина с камелиями (фр.).]
вот он сидит да смеется на нас…
— Ну,
вот, за что
я его мучила целые пять лет и от себя не отпускала!
Потому ведь на
мне ничего своего; уйду — все
ему брошу, последнюю тряпку оставлю, а без всего
меня кто возьмет, спроси-ка
вот Ганю, возьмет ли?
—
Вот еще нашелся! — сказала она вдруг, обращаясь опять к Дарье Алексеевне, — а ведь впрямь от доброго сердца,
я его знаю. Благодетеля нашла! А впрочем, правду, может, про
него говорят, что… того. Чем жить-то будешь, коли уж так влюблен, что рогожинскую берешь за себя-то, за князя-то?..
–…Но мы, может быть, будем не бедны, а очень богаты, Настасья Филипповна, — продолжал князь тем же робким голосом. —
Я, впрочем, не знаю наверно, и жаль, что до сих пор еще узнать ничего не мог в целый день, но
я получил в Швейцарии письмо из Москвы, от одного господина Салазкина, и
он меня уведомляет, что
я будто бы могу получить очень большое наследство.
Вот это письмо…