Они нас убивают десятками и сотнями, — это дает
мне право поднять руку и опустить ее на одну из вражьих голов, на врага, который ближе других подошел ко мне и вреднее других для дела моей жизни.
Неточные совпадения
— Когда? Вы скорее! — попросил он и мягко добавил: —
Мне будет тревожно за вас,
право!
— Пропаганда, пропаганда! Этого мало теперь, рабочая молодежь
права! Нужно шире поставить агитацию, — рабочие правы,
я говорю…
— Кулаком правду не убьешь! — крикнул Рыбин, наступая да него. — И бить
меня не имеешь
права, собака ты паршивая!
— Вы так трогаете вашей верой в людей…
я,
право, люблю вас, как мать родную!..
— Видите ли, у нас все как-то так выходило — она в тюрьме —
я на воле,
я на воле — она в тюрьме или в ссылке. Это очень похоже на положение Саши,
право! Наконец ее сослали на десять лет в Сибирь, страшно далеко!
Я хотел ехать за ней даже. Но стало совестно и ей и
мне. А она там встретила другого человека, — товарищ мой, очень хороший парень! Потом они бежали вместе, теперь живут за границей, да…
—
Я отказался от защиты,
я ничего не буду говорить, суд ваш считаю незаконным! Кто вы? Народ ли дал вам
право судить нас? Нет, он не давал!
Я вас не знаю!
— Не нуждается? Гм, — ну, все ж
я буду продолжать… Вы люди, для которых нет ни своих, ни чужих, вы — свободные люди. Вот стоят перед вами две стороны, и одна жалуется — он
меня ограбил и замордовал совсем! А другая отвечает — имею
право грабить и мордовать, потому что у
меня ружье есть…
— Когда они придут ко
мне —
я буду стрелять в них! — негромко и решительно проговорила она, выслушав рассказ матери. —
Я имею
право защищаться от насилия, и
я должна бороться с ним, если других призываю к этому.
— Николай был
прав! — сказала Людмила входя. — Его арестовали.
Я посылала туда мальчика, как вы сказали. Он говорил, что на дворе полиция, видел полицейского, который прятался за воротами. И ходят сыщики, мальчик их знает.
— Вас может только наградить один Бог за такую службу, Афанасий Васильевич. А я вам не скажу ни одного слова, потому что, — вы сами можете чувствовать, — всякое слово тут бессильно. Но позвольте мне одно сказать насчет той просьбы. Скажите сами: имею ли
я право оставить это дело без внимания и справедливо ли, честно ли с моей стороны будет простить мерзавцев.
— Видишь,
я прав, — сказал опять слепой, ударив в ладоши, — Янко не боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; прислушайся-ка: это не вода плещет, меня не обманешь, — это его длинные весла.
И неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль
я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права власть иметь.
— Но что я могу сказать? — в смущении говорила она. — Имела ли бы
я право, если б могла сказать то, что вам так нужно и чего… вы так стоите? — шепотом прибавила и стыдливо взглянула на него.
Чем больше горячился папа, тем быстрее двигались пальцы, и наоборот, когда папа замолкал, и пальцы останавливались; но когда Яков сам начинал говорить, пальцы приходили в сильнейшее беспокойство и отчаянно прыгали в разные стороны. По их движениям, мне кажется, можно бы было угадывать тайные мысли Якова; лицо же его всегда было спокойно — выражало сознание своего достоинства и вместе с тем подвластности, то есть:
я прав, а впрочем, воля ваша!
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды;
прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски.
Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы,
право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай,
прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай…
право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —