Неточные совпадения
«Действительно,
я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он
мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но чем теперь-то он
мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то что ж
я сделаю?
Мне разве того теперь надобно?
Право, смешно, что
я пошел к Разумихину…»
— Гм! — сказал тот, — забыл!
Мне еще давеча мерещилось, что ты все еще не в своем… Теперь со сна-то поправился…
Право, совсем лучше смотришь. Молодец! Ну да к делу! Вот сейчас припомнишь. Смотри-ка сюда, милый человек.
И какое
право, наконец, имеешь ты удерживать
меня силой?
— Голова немного кружится, только не в том дело, а в том, что
мне так грустно, так грустно! точно женщине…
право! Смотри, это что? Смотри! смотри!
Они стали взбираться на лестницу, и у Разумихина мелькнула мысль, что Зосимов-то, может быть,
прав. «Эх! Расстроил
я его моей болтовней!» — пробормотал он про себя. Вдруг, подходя к двери, они услышали в комнате голоса.
—
Я этого не могу сделать! — вскричала обиженная девушка. — По какому
праву…
— Ах, не знаете? А
я думала, вам все уже известно. Вы
мне простите, Дмитрий Прокофьич, у
меня в эти дни просто ум за разум заходит.
Право,
я вас считаю как бы за провидение наше, а потому так и убеждена была, что вам уже все известно.
Я вас как за родного считаю… Не осердитесь, что так говорю. Ах, боже мой, что это у вас
правая рука! Ушибли?
Я, впрочем,
права не имел никакого, сознаюсь, особенно зная, как вам самим эти деньги достались.
Право, не знаю, за что
я к ней тогда привязался, кажется за то, что всегда больная…
А если бы ты был и
прав, если б
я действительно решилась на подлость, — разве не безжалостно с твоей стороны так со
мной говорить?
— Это мы хорошо сделали, что теперь ушли, — заторопилась, перебивая, Пульхерия Александровна, — он куда-то по делу спешил; пусть пройдется, воздухом хоть подышит… ужас у него душно… а где тут воздухом-то дышать? Здесь и на улицах, как в комнатах без форточек. Господи, что за город!.. Постой, посторонись, задавят, несут что-то! Ведь это фортепиано пронесли,
право… как толкаются… Этой девицы
я тоже очень боюсь…
Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет
право… то есть не официальное
право, а сам имеет
право разрешить своей совести перешагнуть… через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует.
В этом только смысле
я и говорю в моей статье об их
праве на преступление.
Одним словом, у
меня все равносильное
право имеют, и — vive la guerre éternélle, [да здравствует вековечная война (фр.).] — до Нового Иерусалима, разумеется!
— Ну, по крайней мере, с этой стороны вы
меня хоть несколько успокоили; но вот ведь опять беда-с: скажите, пожалуйста, много ли таких людей, которые других-то резать
право имеют, «необыкновенных-то» этих?
Я, конечно, готов преклониться, но ведь согласитесь, жутко-с, если уж очень-то много их будет, а?
Ты, конечно,
прав, говоря, что это не ново и похоже на все, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всем этом, — и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, — это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини
меня, с таким фанатизмом даже…
— Ты мнителен, потому и взвешивал… Гм… действительно,
я согласен, тон Порфирия был довольно странный, и особенно этот подлец Заметов!.. Ты
прав, в нем что-то было, — но почему? Почему?
Право,
я многого здесь прежде не примечал, лет восемь-то назад, когда тут валандался…
«Видите, как
я вам доверяю, Аркадий Иванович», —
право, так и выразилась.
—
Я? Может быть.
Право, может быть. А кстати, верите вы в привидения?
— Это-то
я и без вас понимаю, что нездоров, хотя,
право, не знаю чем; по-моему,
я, наверно, здоровее вас впятеро.
Я вас не про то спросил, — верите вы или нет, что привидения являются?
Я вас спросил: верите ли вы, что есть привидения?
— Нимало. После этого человек человеку на сем свете может делать одно только зло и, напротив, не имеет
права сделать ни крошки добра, из-за пустых принятых формальностей. Это нелепо. Ведь если б
я, например, помер и оставил бы эту сумму сестрице вашей по духовному завещанию, неужели б она и тогда принять отказалась?
— Не знаю,
право, как вам сказать. Видеться один раз
я бы очень желал.
— Какое
право вы имеете так говорить с ней! — горячо вступилась Пульхерия Александровна, — чем вы можете протестовать? И какие это ваши
права? Ну, отдам
я вам, такому, мою Дуню? Подите, оставьте нас совсем! Мы сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех больше
я…
Нервный человек-с, рассмешили вы
меня очень остротою вашего замечания; иной раз,
право, затрясусь, как гуммиластик, да этак на полчаса…
Иного
я и обязан, например, заарестовать поскорее, а другой ведь не такого характера, право-с; так отчего ж бы и не дать ему погулять по городу, хе-хе-с!
Да оставь
я иного-то господина совсем одного: не бери
я его и не беспокой, но чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или по крайней мере подозревал, что
я все знаю, всю подноготную, и денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и будь он у
меня сознательно под вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам придет, да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь, что уже на дважды два походить будет, так сказать, математический вид будет иметь, — оно и приятно-с.
Мне бы в военной служить-с, право-с.
— Порфирий Петрович! — проговорил он громко и отчетливо, хотя едва стоял на дрожавших ногах, —
я, наконец, вижу ясно, что вы положительно подозреваете
меня в убийстве этой старухи и ее сестры Лизаветы. С своей стороны, объявляю вам, что все это
мне давно уже надоело. Если находите, что имеете
право меня законно преследовать, то преследуйте; арестовать, то арестуйте. Но смеяться себе в глаза и мучить себя
я не позволю.
— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все это вздор! И если
я когда сожалел, что у
меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь.
Я несколько раз мечтал даже о том, что, если б они еще были живы, как бы
я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так… Это что, какой-нибудь там «отрезанный ломоть», тьфу!
Я бы им показал!
Я бы их удивил!
Право, жаль, что нет никого!
Обходя совершенно вопрос о целомудрии и о женской стыдливости, как о вещах самих по себе бесполезных и даже предрассудочных,
я вполне, вполне допускаю ее целомудренность со
мною, потому что в этом — вся ее воля, все ее
право.
— А, понимаю, понимаю! — вдруг догадался Лебезятников. — Да, вы имеете
право… Оно, конечно, по моему личному убеждению, вы далеко хватаете в ваших опасениях, но… вы все-таки имеете
право. Извольте,
я остаюсь.
Я стану здесь у окна и не буду вам мешать… По-моему, вы имеете
право…
— Отнюдь нет-с, и даже в некотором смысле нелепость.
Я только намекнул о временном вспоможении вдове умершего на службе чиновника, — если только будет протекция, — но, кажется, ваш покойный родитель не только не выслужил срока, но даже и не служил совсем в последнее время. Одним словом, надежда хоть и могла бы быть, но весьма эфемерная, потому никаких, в сущности,
прав на вспоможение, в сем случае, не существует, а даже напротив… А она уже и о пенсионе задумала, хе-хе-хе! Бойкая барыня!
Не шумят по крайней мере, только… только,
право,
я боюсь за хозяйские серебряные ложки!..
Потом
я было опять забыл, но когда вы стали вставать, то из
правой переложили в левую и чуть не уронили;
я тут опять вспомнил, потому что
мне тут опять пришла та же мысль, именно, что вы хотите, тихонько от
меня, благодеяние ей сделать.
Теперь прошу особенного внимания: представьте себе, что если б ему удалось теперь доказать, что Софья Семеновна — воровка, то, во-первых, он доказал бы моей сестре и матери, что был почти
прав в своих подозрениях; что он справедливо рассердился за то, что
я поставил на одну доску мою сестру и Софью Семеновну, что, нападая на
меня, он защищал, стало быть, и предохранял честь моей сестры, а своей невесты.
— А ведь ты
права, Соня, — тихо проговорил он наконец. Он вдруг переменился; выделанно-нахальный и бессильно-вызывающий тон его исчез. Даже голос вдруг ослабел. — Сам же
я тебе сказал вчера, что не прощения приду просить, а почти тем вот и начал, что прощения прошу… Это
я про Лужина и промысл для себя говорил…
Я это прощения просил, Соня…
— Ничего, Соня. Не пугайся… Вздор!
Право, если рассудить, — вздор, — бормотал он с видом себя не помнящего человека в бреду. — Зачем только тебя-то
я пришел мучить? — прибавил он вдруг, смотря на нее. —
Право. Зачем?
Я все задаю себе этот вопрос, Соня…
Тварь ли
я дрожащая или
право имею…
Право-с, вы не смейтесь, что
я так его изъясняю.
— Не скажу какую, Родион Романыч. Да и, во всяком случае, теперь и
права не имею больше отсрочивать; посажу-с. Так вы рассудите:
мне теперь уж все равно, а следственно,
я единственно только для вас. Ей-богу, лучше будет, Родион Романыч!
Право, думал, что вы
мне скажете что-нибудь новенького.
На ваше суждение, более чем на чье-нибудь,
я имею
право надеяться.
Право,
я думал, что со
мною сделается падучая, никогда не воображал, что могу дойти до такого исступления.
— Ведь этакой!
Я нарочно о вашем деле с вами не заговаривал, хоть
меня, разумеется, мучит любопытство. Дело фантастическое. Отложил было до другого раза, да,
право, вы способны и мертвого раздразнить… Ну, пойдемте, только заранее скажу:
я теперь только на минутку домой, чтобы денег захватить; потом запираю квартиру, беру извозчика и на целый вечер на острова. Ну куда же вам за
мной?
Я ведь понимаю, все понимаю, теперь
я уж выучилась по-здешнему и,
право, сама вижу, что здесь умнее.
Вот бы те кстати теперь,
право, те бы
мне и надеть…
Но те люди вынесли свои шаги, и потому они правы, а
я не вынес, и, стало быть,
я не имел
права разрешить себе этот шаг».
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды;
прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски.
Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы,
право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай,
прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай…
право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —