—
Ну тебя! — отмахнулся Мельников. — Что ты думаешь, — я это люблю, убивать? Мне потом два раза говорили тоже повесить, женщину и студента, ну, я отказался. Наткнёшься опять на какого-нибудь, так вместо одного двоих будешь помнить. Они ведь представляются, убитые, они приходят!
Неточные совпадения
—
Ну, говори, — чай, не бьют
тебя! Зачем
ты её этакое болтаешь,
ну?
—
Ну, ладно. Только
ты не водись с ней… Слышишь?
—
Ну, — тихонько сказал Евсей, —
ты про это не говори…
—
Ну, что же
ты! Разве
ты не мальчик?
—
Ну, сирота… вот, значит, живи! Слушайся хозяина… Он горя
тебе не захочет — зачем ему это? Не скучай…
—
Ну, теперь иди! — тихо сказала Раиса, вставая. — Иди, а то он будет спрашивать, почему
ты долго. Не говори ему, что был у меня, — хорошо?
— Я
тебя обидела? — слышал он. —
Ну, прости… Если бы
ты знал, какой он дьявол. Ненавижу его… ах
ты…
— Засыпаешь?
Ну, спи… — слышал он сквозь дрёму, счастливый и благодарный. — Забудешь
ты всё, что я говорила?.. Какой
ты, слабенький… спи!
— Встань!
Ну, скажи — как
ты теперь будешь жить?
—
Ну, что
ты вянешь, чего никнешь? — слышал он тоскливые жалобы. — Другие в твои годы уже давно девиц любят, живым живут…
— Так
тебе хочется жить со мной?
Ну, живи…
— Идите!
Ну, ступай, Климков… Служи хорошо, и будешь доволен. Но — не забывай однако, что
ты принимал участие в убийстве букиниста Распопова,
ты сам сознался в этом, а я записал твоё показание — понимаешь?
— Э, дубина! — презрительно прогнусил Саша. —
Ну, что такое? Опять хотели бить
тебя?
— Да чёрт с вами, — я и без вас знаю, что следят,
ну? Что, — дела плохо идут? Думал меня подкупить да из-за моей спины предавать людей? Эх
ты, подлец!.. Или хотел совести своей милостыню подать? Иди
ты к чёрту, иди, а то в рожу дам!
—
Ну да, — нет времени! Хотя я всё-таки успеваю. Тут такие есть книжки — возьмёшь её и весь замрёшь, словно с милой любовницей обнимаешься, право…
Ты насчёт девиц — как? Счастливый?
— Экий
ты нескладный! Чёрт знает как говоришь!
Ну, старика нам не надо, конечно. А я живу с двумя товарищами, ко мне тоже неудобно заходить. Давай, уговоримся, где встретиться…
—
Ты смотри —
ну, чем не люди? Верно ли? Глаза, морды — какое всё умное, а?..
—
Ну, ещё бы
тебе не помнить, — он так просто поставил
тебя дураком…
— Не буду, — сказал Маклаков, подумав. —
Ну, вот что — прощай! Прими мой совет — я его даю, жалея
тебя, — вылезай скорее из этой службы, — это не для
тебя,
ты сам понимаешь. Теперь можно уйти — видишь, какие дни теперь! Мёртвые воскресают, люди верят друг другу, они могут простить в такие дни многое. Всё могут простить, я думаю. А главное, сторонись Сашки — это больной, безумный, он уже раз заставил
тебя брата выдать, — его надо бы убить, как паршивую собаку!
Ну, прощай!
—
Ну, Евсей, вот уж попал я в кашу. Если бы не мой талант…
Ты знаком? Это Пантелеев, тоже наш…
— Эх, какой
ты, —
ну, идём! Чёрт с ними, — что
тебе?
— Ничего не будет.
Ты смирный, говоришь мало, и я тоже не люблю говорить. Спросишь о чём-нибудь — один скажет одно, другой другое, третий ещё что-нибудь, и
ну вас к чёрту, думаю! Слов у вас много, а верных нет…
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «
Ну, — говорит, — скажи ж
ты мне, // Кого
ты видела во сне?»
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // —
Ну что ж, Онегин?
ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь //
Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако в поле уж темно; // Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! // Какие глупые места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.