— Ты не гляди, кто каков, плох, хорош, это непрочно стоит, вчера было хорошо, а сегодня — плохо. Я, Пётр Ильич, всё видел, и плохое и хорошее, ох, много я видел! Бывало — вижу: вот оно, хорошее! А его и нет. Я —
вот он я, а его нету, его, как пыль ветром, снесло. А я — вот! Так ведь я — что? Муха между людей, меня и не видно. А — ты…
Неточные совпадения
— Про
меня — спроси исправника,
он князю моему довольно обязан, и
ему князем писано, чтоб чинить
мне помощь во всех делах. Худого — не услышишь,
вот те порука — святые иконы. Дочь твою
я знаю,
я тут, у тебя в городе, всё знаю, четыре раза неприметно был, всё выспросил. Старший мой тоже здесь бывал и дочь твою видел — не беспокойся!
—
Вот оно к чему! — обиженно вскричал Артамонов. — Ну,
я, девицы, не во гнев вам, свою-то сторону всё-таки похвалю: у нас обычаи помягче, народ поприветливее. У нас даже поговорка сложена: «Свапа да Усожа — в Сейм текут; слава тебе, боже, — не в Оку!»
— Да, так и надо. Только — это не всё. В Петре — задору нет,
вот горе! Без задора — ни родить, ни убить. Работает будто не своё, всё ещё на барина, всё ещё крепостной, воли не чувствует, — понимаешь? Про Никиту
я не говорю:
он — убогий, у
него на уме только сады, цветы.
Я ждал — Алексей вгрызётся в дело…
— Будут. Трёх царей да царицу пережил — нате-ко! У скольких хозяев жил, все примёрли, а
я — жив! Вёрсты полотен наткал. Ты, Илья Васильев, настоящий, тебе долго жить. Ты — хозяин, ты дело любишь, и
оно тебя. Людей не обижаешь. Ты — нашего дерева сук, — катай! Тебе удача — законная жена, а не любовница: побаловала да и нет её! Катай во всю силу. Будь здоров, брат,
вот что! Будь здоров, говорю…
— Она — хитрая; вещей у отца её много было, так она
их у
меня прятала, чтоб отец не пропил, и Олёша таскал
их мне, по ночам, а потом
я будто дарила
их ему. Это
вот у
него всё её вещи, приданое. Тут дорогие есть. Не очень
я её люблю, всё-таки — своенравна.
—
Вот и люби
меня эдак же, — предложил Пётр, сидя на подоконнике и разглядывая искажённое лицо жены в сумраке, в углу. Слова её
он находил глупыми, но с изумлением чувствовал законность её горя и понимал, что это — умное горе. И хуже всего в горе этом было то, что
оно грозило опасностью длительной неурядицы, новыми заботами и тревогами, а забот и без этого было достаточно.
—
Вот, гляди, как Алексей любит свою… И
его любить легко —
он весёлый, одевается барином, а ты — что? Ходишь, ни с кем не ласков, никогда не посмеёшься. С Алексеем
я бы душа в душу жила, а
я с
ним слова сказать не смела никогда, ты ко
мне сторожем горбуна твоего приставил, нарочно, хитреца противного…
«Стерженёк, — думал
он. —
Вот и
я — веретено. Верчусь. А кто прядёт? Тихон сказал: человек прядёт, а чёрт дерюгу ткёт. Экая несуразная морда!»
— Ты что-то часто говоришь об этом: портятся люди, портятся. Но ведь это дело не наше; это дело попов, учителей, ну — кого там? Лекарей разных, начальства. Это
им наблюдать, чтобы народ не портился, это —
их товар, а мы с тобой — покупатели. Всё, брат, понемножку портится. Ты
вот стареешь, и
я тоже. Однако ведь ты не скажешь девке: не живи, девка, старухой будешь!
Настоятель внушает
мне: «Ты, говорит, укрепи
его простотой твоей, ты, говорит, скажи
ему вот что и
вот как».
— Да. Отец Феодор внушает: «Читай книги!»
Я — читаю, а книга для
меня, как дальний лес, шумит невнятно. Сегодняшнему дню книга не отвечает. Теперь возникли такие мысли —
их книгой не покроешь. Сектант пошёл отовсюду. Люди рассуждают, как сны рассказывают, или — с похмелья.
Вот — Мурзин этот…
— Нет, напрасно! У
него разум — строгий.
Я вначале даже боялся говорить с
ним, — и хочется, а — боюсь! А когда отец помер — Тихон очень подвинул
меня к себе. Ты ведь не так любил отца, как
я. Тебя и Алексея не обидела эта несправедливая смерть, а Тихона обидела.
Я ведь тогда не на монахиню рассердился за глупость её, а на бога, и Тихон сразу приметил это. «
Вот, говорит, комар живёт, а человек…»
— Всего сразу не скажешь. Да,
я бы, может, всю жизнь молчал, но — богомольцы мешают. Совесть тревожат. И — опасно, вдруг выскользнет Тихоново в моих-то речах? Нет,
он человек умный, хоть, может,
я и не люблю
его.
Он и про тебя думает:
вот, говорит, трудился человек для детей, а дети
ему чужие…
— Памятлив был, помнил много. Всё помнил, что видел. А — что видеть можно? Зло, канитель, суету.
Вот он и рассказывал всем про это. От
него большая смута пошла.
Я — вижу.
— Вышибить надо память из людей. От неё зло растёт. Надо так: одни пожили — померли, и всё зло ихнее, вся глупость с
ними издохла. Родились другие; злого ничего не помнят, а добро помнят.
Я вот тоже от памяти страдаю. Стар, покоя хочу. А — где покой? В беспамятстве покой-то…
— Ну,
вот… Доболтались! Орали на
меня, а —
вот оно как! Нет, царь…
— Ты воображаешь, что легко жить тайной любовницей? Сладкопевцева говорит, что любовница, как резиновые галоши, — нужна, когда грязно,
вот! У неё роман с вашим доктором, и
они это не скрывают, а ты
меня прячешь, точно болячку, стыдишься, как будто
я кривая или горбатая, а
я — вовсе не урод…
«Спрятать хочет. А — чего прятать? — соображал Артамонов. — Дура. Весь век свой дурой жила. Яков — в неё родился. И — все. А Илья — в
меня.
Вот он воротится —
он наведёт порядок…»
— Дурак, а правду понял раньше всех.
Вот оно как повернулось.
Я говорил: всем каторга! И — пришло. Смахнули, как пыль тряпицей. Как стружку смели. Так-то, Пётр Ильич. Да. Чёрт строгал, а ты — помогал. А — к чему всё? Грешили, грешили, — счёта нет грехам!
Я всё смотрел: диво! Когда конец?
Вот наступил на вас конец. Отлилось вам свинцом всё это… Потеряла кибитка колесо…
— Скажи —
вот,
он меня всю жизнь поил, кормил — судите
его! Так ведь донёс уж! Чего же надо, ну? Прижми, припугни
меня, — денег требуй, ну?
Неточные совпадения
Аммос Федорович.
Вот тебе на! (Вслух).Господа,
я думаю, что письмо длинно. Да и черт ли в
нем: дрянь этакую читать.
Бобчинский. Сначала вы сказали, а потом и
я сказал. «Э! — сказали мы с Петром Ивановичем. — А с какой стати сидеть
ему здесь, когда дорога
ему лежит в Саратовскую губернию?» Да-с. А
вот он-то и есть этот чиновник.
Анна Андреевна. После?
Вот новости — после!
Я не хочу после…
Мне только одно слово: что
он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал!
Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку;
я сейчас».
Вот тебе и сейчас!
Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что
он за ней волочится, а
он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Аммос Федорович. А
вот я их сегодня же велю всех забрать на кухню. Хотите, приходите обедать.
Запиши всех, кто только ходил бить челом на
меня, и
вот этих больше всего писак, писак, которые закручивали
им просьбы.