Неточные совпадения
Знал генеалогию, состояние дел и имений и скандалезную хронику каждого большого дома столицы; знал всякую минуту,
что делается в администрации, о переменах, повышениях, наградах, — знал и сплетни городские: словом, знал
хорошо свой мир.
— Не беспокойся.
Что хорошо под кистью, в другом искусстве не годится. Все зависит от красок и немногих соображений ума, яркости воображения и своеобразия во взгляде. Немного юмора, да чувства и искренности, да воздержности, да… поэзии…
— А
хорошо, брат, только видишь,
что значит вперед забегать: лоб и нос — хоть куда, а ухо вон где посадил, да и волосы точно мочала вышли.
— Тут живет губернатор Васильев… или Попов какой-то. (Бабушка очень
хорошо знала,
что он Попов, а не Васильев.) Он воображает,
что я явлюсь к нему первая с визитом, и не заглянул ко мне: Татьяна Марковна Бережкова поедет к какому-то Попову или Васильеву!
— Потом, когда мне было шестнадцать лет, мне дали особые комнаты и поселили со мной ma tante Анну Васильевну, а мисс Дредсон уехала в Англию. Я занималась музыкой, и мне оставили французского профессора и учителя по-русски, потому
что тогда в свете заговорили,
что надо знать по-русски почти так же
хорошо, как по-французски…
— Сам съездил, нашел его convalescent [выздоравливающим (фр.).] и привез к нам обедать. Maman сначала было рассердилась и начала сцену с папа, но Ельнин был так приличен, скромен,
что и она пригласила его на наши soirees musicales и dansantes. [музыкальные и танцевальные вечера (фр.).] Он был
хорошо воспитан, играл на скрипке…
— Тебе скучно здесь, — заговорила она слабо, — прости,
что я призвала тебя… Как мне
хорошо теперь, если б ты знал! — в мечтательном забытьи говорила она, закрыв глаза и перебирая рукой его волосы. Потом обняла его, поглядела ему в глаза, стараясь улыбнуться. Он молча и нежно отвечал на ее ласки, глотая навернувшиеся слезы.
— Зачем уезжать: я думала,
что ты совсем приехал. Будет тебе мыкаться! Женись и живи. А то
хорошо устройство: отдать тысяч на тридцать всякого добра!
—
Хорошо,
хорошо, это у вас там так, — говорила бабушка, замахав рукой, — а мы здесь прежде осмотрим, узнаем,
что за человек, пуд соли съедим с ним, тогда и отдаем за него.
У него перед глазами был идеал простой, чистой натуры, и в душе созидался образ какого-то тихого, семейного романа, и в то же время он чувствовал,
что роман понемногу захватывал и его самого,
что ему
хорошо, тепло,
что окружающая жизнь как будто втягивает его…
—
Что попадется: Тит Никоныч журналы носит, повести читаю. Иногда у Верочки возьму французскую книгу какую-нибудь. «Елену» недавно читала мисс Эджеворт, еще «Джен Эйр»… Это очень
хорошо… Я две ночи не спала: все читала, не могла оторваться.
— Ну
хорошо, спасибо, я найду сам! — поблагодарил Райский и вошел в школу, полагая,
что учитель, верно, знает, где живет Леонтий.
— Только вот беда, — продолжал Леонтий, — к книгам холодна. По-французски болтает проворно, а дашь книгу, половины не понимает; по-русски о сю пору с ошибками пишет. Увидит греческую печать, говорит,
что хорошо бы этакий узор на ситец, и ставит книги вверх дном, а по-латыни заглавия не разберет. Opera Horatii [Сочинения Горация (лат.).] — переводит «Горациевы оперы»!..
—
Хорошо, да все это не настоящая жизнь, — сказал Райский, — так жить теперь нельзя. Многое умерло из того,
что было, и многое родилось,
чего не ведали твои греки и римляне. Нужны образцы современной жизни, очеловечивания себя и всего около себя. Это задача каждого из нас…
— Обедать, где попало, лапшу, кашу? не прийти домой… так,
что ли?
Хорошо же: вот я буду уезжать в Новоселово, свою деревушку, или соберусь гостить к Анне Ивановне Тушиной, за Волгу: она давно зовет, и возьму все ключи, не велю готовить, а ты вдруг придешь к обеду:
что ты скажешь?
— Нет, — сказала она, —
чего не знаешь, так и не хочется. Вон Верочка, той все скучно, она часто грустит, сидит, как каменная, все ей будто чужое здесь! Ей бы надо куда-нибудь уехать, она не здешняя. А я — ах, как мне здесь
хорошо: в поле, с цветами, с птицами как дышится легко! Как весело, когда съедутся знакомые!.. Нет, нет, я здешняя, я вся вот из этого песочку, из этой травки! не хочу никуда.
Что бы я одна делала там в Петербурге, за границей? Я бы умерла с тоски…
— Пожалуйста, пожалуйста, продолжайте, без оговорок! — оживляясь, сказал Марк, — вы растете в моем мнении: я думал,
что вы так себе, дряблый, приторный, вежливый господин, как все там… А в вас есть спирт…
хорошо! продолжайте!
— Вы скажите мне прежде, отчего я такой? — спросил Марк, — вы так
хорошо сделали очерк: замок перед вами, приберите и ключ.
Что вы видите еще под этим очерком? Тогда, может быть, и я скажу вам, отчего я не буду ничего делать.
— Я
хорошо сделала,
что замешкалась, — с вежливой иронией сказала Вера, поздоровавшись с Крицкой. — Полина Карповна подоспела кстати…
— Э, вот
что!
Хорошо… — зевая, сказал Райский, — я поеду с визитами, только с тем, чтоб и вы со мной заехали к Марку: надо же ему визит отдать.
— И
хорошо сделала, и всегда так делай! Мало ли
что он наговорит, братец твой! Видишь
что: смущать вздумал девочку!
— Вы даже не понимаете, я вижу, как это оскорбительно! Осмелились бы вы глядеть на меня этими «жадными» глазами, если б около меня был зоркий муж, заботливый отец, строгий брат? Нет, вы не гонялись бы за мной, не дулись бы на меня по целым дням без причины, не подсматривали бы, как шпион, и не посягали бы на мой покой и свободу! Скажите,
чем я подала вам повод смотреть на меня иначе, нежели как бы смотрели вы на всякую другую,
хорошо защищенную женщину?
— Да, и опять и опять! «Красота, красота»! Далась вам моя красота! Ну,
хорошо, красота: так
что же? Разве это яблоки, которые висят через забор и которые может рвать каждый прохожий?
— Нет, нет, не уходи: мне так
хорошо с тобой! — говорил он, удерживая ее, — мы еще не объяснились. Скажи,
что тебе не нравится,
что нравится — я все сделаю, чтоб заслужить твою дружбу…
Но и то
хорошо, и то уже победа,
что он чувствовал себя покойнее. Он уже на пути к новому чувству, хотя новая Вера не выходила у него из головы, но это новое чувство тихо и нежно волновало и покоило его, не терзая, как страсть, дурными мыслями и чувствами.
—
Хорошо, Вера, буду работать над собой, и если мне не удастся достигнуть того, чтоб не замечать тебя, забыть,
что ты живешь в доме, так я буду притворяться…
— Весь город говорит!
Хорошо! Я уж хотел к вам с почтением идти, да вдруг, слышу, вы с губернатором связались, зазвали к себе и ходили перед ним с той же бабушкой на задних лапах! Вот это скверно! А я было думал,
что вы и его затем позвали, чтоб спихнуть с крыльца.
Его поглотили соображения о том,
что письмо это было ответом на его вопрос: рада ли она его отъезду! Ему теперь дела не было, будет ли от этого
хорошо Вере или нет,
что он уедет, и ему не хотелось уже приносить этой «жертвы».
—
Что такое там? — с удивлением сказал Райский, — ну,
хорошо, скажи — буду…
—
Что ж, это
хорошо: свой характер, своя воля — это самостоятельность. Дай Бог!
Что та сказала, то только и умно, и
хорошо.
Марья Егоровна разрядилась в шелковое платье, в кружевную мантилью, надела желтые перчатки, взяла веер — и так кокетливо и
хорошо оделась,
что сама смотрела невестой.
— Нет, не шутя скажу,
что не
хорошо сделал, батюшка,
что заговорил с Марфенькой, а не со мной. Она дитя, как бывают дети, и без моего согласия ничего бы не сказала. Ну, а если б я не согласилась?
— Не поздно ли будет тогда, когда горе придет!.. — прошептала бабушка. —
Хорошо, — прибавила она вслух, — успокойся, дитя мое! я знаю,
что ты не Марфенька, и тревожить тебя не стану.
—
Хорошо, брат, положим,
что я могла бы разделить вашу страсть — тогда
что?
— Я, право, не знаю, Леонтий,
что сказать. Я так мало следил за твоей женою, давно не видал… не знаю
хорошо ее характера.
—
Что такое? — с беспокойством перебила она и, не дождавшись ответа, прибавила: —
Хорошо, спросите, только не сегодня, а погодя несколько дней… Однако —
что такое?
— Это Бог тебя любит, дитя мое, — говорила она, лаская ее, — за то,
что ты сама всех любишь, и всем, кто поглядит на тебя, становится тепло и
хорошо на свете!..
—
Хорошо,
хорошо, хоть завтра, ведь она твоя, делай с ней,
что хочешь…
«Уменье жить» ставят в великую заслугу друг другу, то есть уменье «казаться», с правом в действительности «не быть» тем,
чем надо быть. А уменьем жить называют уменье — ладить со всеми, чтоб было
хорошо и другим, и самому себе, уметь таить дурное и выставлять,
что годится, — то есть приводить в данный момент нужные для этого свойства в движение, как трогать клавиши, большей частию не обладая самой музыкой.
Тушин жил, не подозревая,
что умеет жить, как мольеровский bourgeois-gentilhomme [мещанин во дворянстве (фр.).] не подозревал,
что «говорит прозой», и жил одинаково, бывало ли ему от того
хорошо или нехорошо. Он был «человек», как коротко и верно определила его умная и проницательная Вера.
Райский, живо принимая впечатления, меняя одно на другое, бросаясь от искусства к природе, к новым людям, новым встречам, — чувствовал,
что три самые глубокие его впечатления, самые дорогие воспоминания, бабушка, Вера, Марфенька — сопутствуют ему всюду, вторгаются во всякое новое ощущение, наполняют собой его досуги,
что с ними тремя — он связан и той крепкой связью, от которой только человеку и бывает
хорошо — как ни от
чего не бывает, и от нее же бывает иногда больно, как ни от
чего, когда судьба неласково дотронется до такой связи.