Неточные совпадения
— В некоторых, не скрою, вас порядочно-таки продернули, но зато в других восхваляли
и жалели, что вам не дали достигнуть задуманного. Немного еще,
и вы были бы болгарским князем. Жаль, что сорвалось! Да
вот у
меня есть «Новороссийский телеграф», в котором говорится о вас.
«Еще одно последнее сказанье, — писал фельетонист, —
и летопись окончена моя, но это последнее сказанье стоит всех предыдущих вместе,
и вот почему
я оставил его „pour la bonne bouche“ — как говорят французы.
В купе кроме нас двоих никого не было,
и вот вдруг ночью, в то время, как
я уже спал, слышу сквозь сон стоны.
В остроге сидели несколько богатых евреев, посаженных еще до
меня моим предшественником,
и вот я выпустил их всех, взяв с них тридцаит тысяч рублей залогов
и с этими деньгами уехал в Петербург.
Вот, благодаря этому увлечению,
я, вместо того, чтобы взять деньги
и уехать с ними, как
я это делал до сих пор, остался в Астрахани, обзавелся домом
и стал жить с молодой женой, как бы настоящий лейтенант Новиков.
И вот в один далеко не прекрасный день является ко
мне полициймейстер
и просит
меня отправиться с ним к прокурору, который
меня и арестовал.
—
Мне приносили какую-то бурду, но
я есть ее не мог, так как к такой пище не привык…
Вот почему
я и написал Николаю. Григорьевичу, прося его, по старой дружбе, приехать проведать,
меня и распорядиться о том, что вы считаете невозможным для
меня сделать, то есть купить
мне колбасы
и белого хлеба.
Вот эта причина
и заставила
меня жить во Франции под чужим именем, уехал же
я из России во Францию несколько лет тому назад потому, что
меня давно тянуло в эту дорогую моему сердцу страну.
Вот причины, побудившие
меня назваться
и жить в продолжение нескольких лет под именем Савина.
Вот эта известность
и сослужила
мне дурную службу, довела
меня до всех неприятностей, перенесенных
мною,
и того положения, в котором
я теперь нахожусь.
И вот теперь это законное присвоение принадлежащего
мне имени приводит
меня снова к ответственности
и к новым неприятностям!
— А,
вот в чем дело! — равнодушно протянул Селезнев, посмотрев по указанному ему направлению. — В этом отношении
я совершенно спокоен. Долинский честный человек,
я знаю его с детства
и очень бы желал иметь его своим зятем.
Я был бы очень рад, если бы ему удалось завоевать сердце моей дочери
и получить согласие моей жены. Но
я боюсь, что Люба уже сделала выбор.
— Один… Мимоходом… Да она доктор,
и долго с нею не посидишь… Больные одолели… Совсем жену отняли…
Я вот все к чужим
и примащиваюсь…
—
Я охладел ко всем удовольствиям, — ответил граф, лениво покачиваясь в кресле, —
и танцую только при крайней необходимости… А
вот если позволите
мне остаться здесь
и поболтать с вами, то
я проведу время в тысячу раз приятнее.
—
Я знаю, что моя невеста дорожит вашим мнением,
И вот, именно ради того, чтобы быть достойным вашего участия,
я И хочу, чтобы вы поняли
меня совершенно.
Я знаю, что
меня называют человеком безнравственным,
и признаюсь, что вел жизнь пустую
и распущенную, но
я уже несколько раз пытался изменить ее.
Вот и теперь
я имею это же намерение.
—
Вот счастливец!.. Если бы
и мне так! Ведь покуда векселя не уплачены,
мне более не откроют кредита. Не знаешь ли ты, у кого бы занять?
— Нет, Сигизмунд, не то…
Я говорю правду… Действительно, у
меня раскрылись глаза на мой идеал только при встрече с Елизаветой Петровной Дубянской…
Вот идеальная девушка… При ней всегда страшно, вдруг она глянет в мою душу
и сразу узнает ее темные тайны…
Я и решил навсегда покончить с Клавдией Васильевной… Она
мне нравится, но любить ее
я не могу…
Я люблю…
— Ох, дети, дети, сколько они доставляют
и забот,
и хлопот… С девочками беда, да
и с мальчиками не сладко…
Вот я, благодарю Создателя, хоть
и вырастила одного, троих Бог прибрал, не дал веку,
и всем он хорош,
и почтителен,
и любящий,
и честный, не пьяница, не мот, не развратник, а все сердце за него ноет
и ноет.
— Хорошо… Клясться
я не стану… Но
вот медальон… Он имеет форму сердца… Он открывается… Пусть он будет символом, что мое сердце всецело принадлежит тебе
и всегда будет для тебя открыто… Верь
мне, что из любви к тебе
я готов на все лучшее,
и что каждый раз, когда
меня станет соблазнять что-либо дурное, мысль об этой минуте
и об этом медальоне-символе
и надежда хоть когда-нибудь добиться твоей любви станет воздерживать
меня.
—
Вот на шее у тебя висит медальон в виде сердца… Дай
мне его,
и он будет напоминать
мне, что твое сердце принадлежит
мне, поддерживать во
мне силу, энергию
и веру в лучшее будущее…
— Полно, мама, много ли
я для тебя сделал!
Вот разве в будущем пойдет лучше… — откликнулся Дмитрий Павлович. — Оно на это
и похоже. Последнее время хозяйский сын оказывает
мне такое доверие, что все удивляются — постоянно старается оставлять ключ от кассы у
меня… А только
и тогда
я не думаю, чтобы Елизавета Петровна была у нас счастливой. Она привыкла жить в лучшей обстановке…
— Не извольте беспокоиться, Матильда Францовна, в лучшем виде все выспрошу
и такое наблюдение устрою, не хуже сыскной полиции, потому что Яков у
меня вот где.
— Понимаю-с
я, даже очень, что вам, Федор Осипович, тяжело, а все надо придумать, как
и графиню из беды вызволить.
Я вот футлярчик от медальона принесла. Где он куплен, значит…
— Перестаньте, граф! Ведь вы знаете,
я очень богат
и уже стар… Сын мой имеет отдельное состояние, дочь тоже… Хранить для них мои деньги
я не намерен… Так
вот что, моя касса всегда к вашим услугам…
Я куплю молчание Матильды
и ее подруги…
и заживем по-прежнему… По рукам?..
—
Вот видите… Тем больше причин успокоиться
и заснуть… А
я пойду…
— Он вскоре после вашего с ним знакомства сказал о вас: «
Вот девушка, для которой
я бросился бы в огонь
и в воду,
и не как за женщину, а как за человека». А он не из тех людей, у которых слово разнится от дела.
—
И нет тут никаких «но»… Если же вы будете молчать до поры до времени,
я даже не прошу молчания навсегда, то…
Вот что,
я не так прост, как выгляжу.
Я следил за выражением вашего лица, когда говорили о деле этого кассира Сиротинина,
и понял, что, несмотря на то, что вы небрежно уронили: «Читал что-то в газетах», — вы интересуетесь этим делом. Отвечайте же прямо, правда?
— Да оставь же
меня, Семен! Ты вредишь моему здоровью!.. Ну, тогда-то ничего не вышло у них, а
вот в тот же день, когда у вашего батюшки был бал, супруг ваш ухаживал за Олей,
и кончилось тем, что она на другой день должна была бежать… Сама она его не назвала, но догадаться было легко…
— Ну,
вот, видишь, а
я знаю,
и все обделаю к общему благополучию.
— Ну,
вот видите… Вы должны согласиться, что
я знаю жизнь
и людей…
«
Вот как она его любит… В Сибирь за ним идти готова, — неслось в его голове. — Не верит в его виновность
и считает виновным…
меня…»
— Полноте вам горевать! — добродушно заговорила Мила Ивановна. —
Вот эта госпожа хочет взять вас к себе в Москву на постоянное место
и жалованье положить хорошее
и обещает, что если будут вами довольны, то
и мне за вас уплатит.
—
Вот здесь вы
и поселитесь, — сказала она. — Сегодня выходить на работу вам не нужно. Лучше отдохните,
я сейчас вам пришлю кофе
и завтрак.
— Ничего… Здесь только с этого времени начинается работа… Если не хотите больше спать, давайте
я помогу вам переодеться
и спустимся вниз… Там уже собрались гости… Слышите, какой содом пошел…
Вот и увидите здешние порядки… Ведь
и я была когда-то такая, как
и вы…
— Принесли завернутые деньги…
Я случайно бросил взгляд
и прочел… Да прочти сам.
Вот здесь…
— Какие такие у них имена, отчества
и фамилии, у крестьян
и мещан… Дроздовых в России тысячи, среди них найдутся сотни Васильев, у десятка из которых дочери Клавдии…
Я сам знал одну крестьянскую семью, где было семь сыновей
и все Иваны, а по отцу Степановичи, по прозвищу Куликовы.
Вот тебе
и твое совпадение. Поройся-ка в адресном столе, может, в Петербурге найдешь несколько Иванов Корнильевичей Алфимовых, а по всей России сыщешь их, наверное, десяток…
«Ведь времени-то прошло со дня его заведывания всего ничего… Эдак он годика в два
и себя,
и меня бы в трубу выпустил… А теперь не беда… Пополню кассу из его денег… сто двадцать тысяч, значит, вычту, а остальные пусть получает, а затем
вот Бог, а
вот порог… На домашнего вора не напасешься…»
— Удивляетесь вы, что
я дедушку вашего барином величаю, так объясню
я вам сперва
и это… Крепостным
я был его — Алфимовского-то… Вырос с ним
и был по смерть его слуга…
Вот оно что… Поняли?
— Дедушка-то ваш, как узнал об этом, так
и обмер… Удар с ним в ту пору случился… Несколько оправившись, призывает
меня к себе
и говорит: «Поезжай
и разыщи их,
вот тут сто тысяч, в банковых билетах, отдай им…» — сунул он
мне пачки этих билетов
и прибавил: «Но чтобы они
мне на глаза не показывались…» — вскрикнул он последнее-то слово не своим голосом
и упал на подушки постели… Второй удар с ним случился… Не приходя в себя, Богу душу отдал…
— Умер барин-то… Вольную на мое имя в столе нашли, в шифоньерке шестьдесят тысяч деньгами… Два имения после него богатейших остались… В моем же кармане сто тысяч… Капитал, ох, какой, по тому времени,
мне капитал-то казался… Гора… Попутал бес, взял
я вольную, да
и ушел с деньгами-то… Думаю,
и дочке бариновой хватит… Богачкой ведь сделалась…
Вот в чем грех мой… Простите…
— Так
вот я какой старый должник ваш… Теперь сделал
я вчера выкладку
и присчитал
и проценты, приходится вам получить ровно сто пятьдесят тысяч… Извольте…
И вот вы возвращаете
мне то, что принадлежало моей матери…
— Полноте, полноте, за что, что
я сделал?.. Вы говорите, знаю ли
я?.. Подробностей нет, но читал публикацию… Да
вот сейчас ушел от
меня тоже один банковый деятель, так говорил, что весь финансовый мир только
и говорит об этом… Это со стороны Алфимова благородно, но относительно сына жестоко…
— Ну,
вот вы
и прошли сегодня мытарства капиталиста, — пошутил Сергей Павлович. — В благодарность позвольте
мне вас проводить до дому.
Неточные совпадения
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет.
Меня не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». //
И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… //
И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под свой покров.
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею;
вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения
и сна // Приходит час определенный; // Благословен
и день забот, // Благословен
и тьмы приход!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за
мною. //
Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал //
И книжку поутру читал… //
И старый барин здесь живал; // Со
мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.