Неточные совпадения
— А то где же? — оборвал его Яков Потапович. — Однако
не теряйте времени, несите
с Богом, — заключил он, указав
рукою на завернутое в охабень тело снятого висельника.
Заранее ли предвкушал он всю сладость жестокого отмщения, придуманного им для врага своего, князя Василия Прозоровского, радовался ли гибели Якова Потапова, этого ничтожного сравнительно
с ним по положению человека, но почему-то казавшегося ему опаснейшим врагом, которого он
не в силах был сломить имевшеюся в
руках его властию, чему лучшим доказательством служит то, что он, совместно
с достойным своим помощником, Хлопом, подвел его под самоубийство, довел его до решимости казнить себя самому, хотя хвастливо, как мы видели, сказал своему наперснику об умершем: «Разве
не достало бы на его шею другой петли,
не нашлось бы и на его долю палача», но внутри себя таил невольно какое-то странное, несомненное убеждение, что «другой петли» для этого человека именно
не достало бы и «палача
не нашлось бы», — или, быть может, Григорий Лукьянович погрузился в сластолюбивые мечты о красавице княжне Евпраксии Васильевне, которую он теперь считал в своей власти, —
не будем строить догадок и предупреждать событий.
Не торопясь вылез князь Никита
с помощью соскочивших
с коней слуг из пошевень и, поддерживаемый ими под
руки, так же неторопливо поднялся по ступеням крыльца, ведшим в хоромы.
Изящный овал лица, белизна кожи и яркий румянец, горевший на полных щеках, в соединении
с нежными, правильными, как бы выточенными чертами лица, густыми дугами соболиных бровей и светлым взглядом темно-карих глаз, полузакрытых густыми ресницами, высокой, статной фигурой, мягкостью очертаний открытой шеи, стана и полных, белоснежных
рук, видневшихся до локтя из-под широкого рукава сарафана, ни единым штрихом
не нарушали гармонию в этом положительном идеале русской красоты, выдающеюся представительницей которого и была княжна Евпраксия Прозоровская.
Это что же за притча такая: почудилось али нет Якову Потаповичу, что держит он в
руке не коршуна, а того же змея, что ушел перед тем в чащу леса. Выпустил он птицу из
руки — и поднялась она быстро над верхушками вековых деревьев, скрывшись из виду
с злобным карканьем.
Видит князь Василий приближающихся к плахе твердою поступью друга своего, князя Александра Борисовича Горбатого-Шуйского, рядом
с юным семнадцатилетним сыном его Петром. Спокойно держат они друг друга за
руку и ни малейшего страха
не заметно на открытых, честных лицах обоих.
Григорий Семенов
не дал ей договорить последних слов, схватил ее на
руки, бросился по знакомому ему саду к калитке, выбежал на берег реки и осторожно
с своей драгоценной ношей стал спускаться к одиноко стоявшему рыбацкому шалашу.
«Выследить что, али подвести, — отвечает, так это мне
с руки, потому любимая сенная девушка княжны Евпраксии, что ни прикажу, для меня исполнит: в огонь и в воду кинется, жизни
не пожалеет».
— Боярин-то мой дружит
с Малютою, может, тот что ему и высказал, так
не закинуть ли мне своему-то словечко о том, что
с руки мне всякое дело в доме вашего старого пса, тогда сам, может, отдаст меня для услуг Григорию Лукьяновичу? — высказал он свои соображения Татьяне.
Одна из них, казалось,
не хотела идти далее и вырвала даже свою
руку; другая наклонилась к ней совсем близко и несколько минут что-то нашептывала ей, как бы уговаривая, затем снова, схватив ее за
руку, увлекла из сада, выдвинув сильною
рукою тяжелый засов, запиравший калитку, и они осторожно, но все-таки довольно быстро стали спускаться
с береговой кручи.
Увидя себя обезоруженным, державший женщину выпустил ее
с руки и она как пласт упала бы на снег, если бы несколько
рук не подхватили ее и
не уложили бережно на раскинутый охабень.
Малюта
не успел окончить своей мысли, как деревянный щит был отодвинут от двери шалаша чьею-то
рукою и на его пороге появилась, освещенная ворвавшимися в шалаш снопом лунного света, Татьяна,
с блестевшим в
руке длинным лезвием ножа.
С перепугу они оба
не сразу заметили, что это была женщина, — все их внимание было обращено на блестевший в
руках таинственного пришельца длинный нож.
Умный Малюта хорошо понимал это и, по-своему любя свою семью, бессильно злобствовал на то, что собственными
руками разрушил возможное ее благоденствие, но
с избранного им пути
не было поворота в сторону и годами упроченную репутацию нельзя было сбросить, как изношенное платье.
Последний дрожащими от волнения
руками схватил перстень. Он узнал его, и ему припомнилось все давно минувшее. Князь Никита Воротынский, о судьбе которого он, бывши в походах, почти
не знал ничего, был действительно друг и товарищ его детства и юности. Затем оба они поступили в ратную службу и бок о бок бились под Казанью
с татарами и крымским ханом. Князь Никита Воротынский был дружкой на свадьбе князя Василия и покойной княгини Анастасии.
Один из последних особенно бросился ему в глаза — это был золотой перстень
с блестящим яхонтом. Григорий Семенович
не раз видел его на
руке Малюты.
Более Малюте ничего
не нужно было в данное время; гибель обоих князей Прозоровских он решил отложить, так как в его
руках не было еще собрано если
не данных, то, по крайней мере, искусно подтасованных доказательств их измены, а приступать
с голыми
руками к борьбе
с все-таки «вельможными», сильными любовью народа врагами было рисковано даже для Малюты.
—
Не здесь, князь; мы место для беседы найдем укромное, без лишних людей, да и тебя
с семьей беспокоить мне
не приходится, я его
с собой возьму… Пойдем, князь Воротынский, — он
с особой иронией подчеркнул его титул, — по приказу царя и великого князя всея Руси Иоанна Васильевича, ты мой пленник! — торжественно произнес Малюта, подходя к Владимиру и кладя ему
руку на плечо.
—
Не замай, красавица, на твой пай молодцов хватит, да и
с этого красота-то
не слиняет вся, я его самую малость пощупаю… — захохотал Малюта, одною
рукою с силой отстраняя княжну, а другою направляя к выходу Воротынского.
— Да… Василия… Чего ты, матушка, испугалась? — спросил он
с недоумением, видя перемену в ее лице и то, что она судорожно схватилась
рукою за спинку кровати, чтобы
не упасть…
Яков Потапович остался на том же месте, и, если бы
не пузырек
с какою-то жидкостью, который остался в его
руке, он бы подумал, что это был сон.
К примеру взять князя Никиту: хотя он и одного отродья, а слова против него
не молвлю; может, по любви к брату да слабости душевной какое касательство до дела этого и имеет, но я первый буду пред тобой его заступником; сам допроси его, после допроса брата, уверен я, что он перед тобой очистится; а коли убедишься ты воочию, что брат его доподлинно, как я тебе доказываю, виноват кругом, то пусть князь Никита вину свою меньшую
с души своей снимет и казнит перед тобой, государь, крамольника своею
рукою.
— Об этом
не тревожься, я через знакомых мне княжеских людишек предупредил Панкратьевну, чтобы глядела зорко в этот вечер за княжною. Небось, старая из глаз
не выпустит. Разве до самого князя Василия доберется рыжий пес Малюта, ну, да этого в один день
не сделается… Ты здесь отдохни, подкрепись, есть тут кое-что из съестного, — указал Григорий Семенов
рукою на разрытую солому, откуда он доставал кувшин
с вином, — а я мигом сбегаю и все разузнаю.
Князь только после тщетного ожидания вспомнил, что он вчера, сдавая ее
с рук на
руки Панкратьевне, приказал княжне без зова
не являться к нему на глаза, и она сидела у себя в светлице, устремив взгляд в одну точку,
не обращая внимания на сенных девушек, занятых работою.
Девушки, видевшие из окон происшедшую свалку, но хорошенько
не разобравшие в чем дело, кинулись к ней на помощь вместе
с продолжавшей причитать Панкратьевной. Их визг и крики смертельного испуга огласили княжеские хоромы. В этот же момент на пороге светлицы появился князь Владимир Воротынский, схватил бесчувственную княжну и бросился, держа ее на
руках, как ребенка, вниз по лестнице. Все это было делом одной минуты.
Явившись как раз вовремя для спасения любимой им девушки, вырвав ее из
рук врагов, он мчался
с дорогою ему ношею,
не задавая себе никаких вопросов: зачем? куда? Она была спасена — и это все, что было нужно! О чем он мог еще думать?
Эта, окончившаяся пагубно и для Новгорода, и для самого грозного опричника, затея была рассчитана, во-первых, для сведения старых счетов «царского любимца»
с новгородским архиепископом Пименом, которого, если
не забыл читатель, Григорий Лукьянович считал укрывателем своего непокорного сына Максима, а во-вторых, для того, чтобы открытием мнимого важного заговора доказать необходимость жестокости для обуздания предателей, будто бы единомышленников князя Владимира Андреевича, и тем успокоить просыпавшуюся по временам, в светлые промежутки гнетущей болезни, совесть царя, несомненно видевшего глубокую скорбь народа по поводу смерти близкого царского родича от
руки его венценосца, — скорбь скорее
не о жертве, неповинно, как были убеждены и почти открыто высказывали современники, принявшей мученическую кончину, а о палаче, перешедшем, казалось, предел возможной человеческой жестокости.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным
с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная
рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его //
С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул
рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька
с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь
с тобою!» — // И няня девушку
с мольбой // Крестила дряхлою
рукой.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить //
С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и
с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?