Неточные совпадения
До двенадцатого года он воспитывался в родительском доме,
а затем был отдан в смоленскую семинарию, так как в Смоленске в
то время
не было светских учебных заведений.
— Пусть будет по-твоему, — ответил Потемкин, — что я летел на почтовых.
А все-таки я прочитал твои книги от доски до доски; если
не веришь,
то изволь, профессорствуй; взбирайся на стул вместо кафедры, раскрой любую из своих книг и спрашивай громогласно,
а я отвечу без запинки.
— Да, конечно, я возбуждаю в вас отвращение, — сказал он глухим голосом. — Это понятно. Вы меня никогда
не любили,
а теперь вы меня ненавидите за
то, что я убил вашего любовника.
Правила были следующие: 1) оставить все чины вне дверей, равномерно как и шляпы,
а наипаче шпаги; 2) местничество и спесь оставить тоже у дверей; 3) быть веселым, однако ничего
не портить,
не ломать,
не грызть; 4) садиться, стоять, ходить, как заблагорассудится,
не смотря ни на кого; 5) говорить умеренно и
не очень громко, дабы у прочих головы
не заболели; 6) спорить без сердца и горячности; 7)
не вздыхать и
не зевать; 8) во всяких затеях другим
не препятствовать; 9) кушать сладко и вкусно,
а пить с умеренностью, дабы всякий мог найти свои ноги для выхода из дверей; 10) сору из избы
не выносить,
а что войдет в одно ухо,
то бы вышло в другое прежде, нежели выступит из дверей.
Если кто против вышеописанного поступил,
то по доказательству двух свидетелей, должен выпить стакан воды,
не исключая дам, и прочесть страничку Телемахиды,
а кто против трех статей провинился,
тот повинен выучить шесть строк из Телемахиды наизусть.
А если кто против десяти провинился,
того более
не впускать.
— Князь, как я вам докладывал, изволил приказать украсть, раньше чем его окрестят, чтобы, значит, он его фамилию
не носил… Наша холопская доля — что приказано,
то и делать надо… князь-то у нас строг, да и человек сильный… У самой государыни на отличке… Только так украсть-то несподручно… княгиня тоже молчать
не станет… и тоже управу найдет… так оно и выходит по пословице: «Паны дерутся,
а у холопов чубы трясутся».
— Подменить, младенцев-то… Акулинин-то сойдет за княгинюшкина,
а княгинюшкин-то сюда, будто он Акулинин,
а князь за деньгами
не постоит, его на всю жизнь обеспечит… Уж больно я
той мысли возрадовался, матушка-барыня, да Емельянычу и бухнул…
а он, вишь, как перепугался, да и вас перепугал, матушка-барыня!..
Она дарила всегда неожиданно:
то пошлет плохую табакерку с червонцами,
то горшок простых цветов с драгоценным камнем на стебле,
то простой рукомойник с водою, из которого выпади драгоценный перстень;
то подложит под кровать имениннице две тысячи серебрянных рублей, или подарит невесте перстень со своим изображением в мужском наряде, сказав: «
А вот и тебе жених, которому, я уверена, ты никогда
не изменишь и останешься ему верна», или пошлет капельмейстеру Паизиэло, после представления его оперы «Дидона», табакерку, осыпанную бриллиантами, с надписью, что карфагенская царица при кончине ему ее завещала!
В ней Потемкин участвовал в качестве опекуна депутатов от татар и других иноверцев, выбравших его «по
той причине, что они
не довольно знают русский язык»,
а также был членом комиссии духовно-гражданской.
Сие
не будет никому в обиду,
а я приму за верх моего счастия,
тем паче, что, находясь под особым покровительством Вашего Императорского Величества, удостоюсь принимать премудрые Ваши повеления и, вникая в оныя, сделаюсь вяще способным к службе Вашего Императорского Величества и отечества».
— Все… говорю… все… Царица для него сделает,
а он порой царице скажет… коли прикажешь, государыня, твоя воля, исполню,
а по совести делать бы
то не надо и шабаш, вот он какой, светлейший…
— Все записано верно, никаких обстоятельств из обоих действий
не скрыто и
не ослаблено, только «хытра пысака що зробыв». Худые дела Сечи написал строка от строки пальца на два и словами величиной с воробьев,
а что доброго сделала Сечь — часто и мелко, точно песком усыпал. От
того наши худые дела занимают больше места, нежели добрые… Только одна надежда, что
не выдаст Грицко Нечеса.
—
А закон нарушать еще хуже,
а я нарушу… Уж такова природа моя, мне два раза любить
не дано… Свята к женщине только первая любовь,
а вторая
то же, что десятая, это уж
не любовь,
а страсть… похоть…
В голове князя неслись
те же образы, но иначе оттененные: труп Костогорова и новорожденный младенец, похищенный им у матери и умерший на чужих руках, вызывали в сердце князя
не жалость,
а чувство оскорбленного самолюбия и затихшей, но неугасшей совершенно злобы.
Значит, здесь, в Петербурге, есть свидетель его преступления. Он сам, даже в
то время, когда был уверен, что ребенок княгини
не его, чувствовал, что с точки зрения общества его поступок
не может называться иным именем. Теперь же, когда сомнение в принадлежности ребенка ему, в невиновности княгини стало даже для него вероятным,
а минутами даже вопрос этот для него же стоял уже вне всякого сомнения, преступность совершенного им была очевидна.
— Благодарю вас за честь… — медленно, как бы раздумывая, заговорила Мазараки, — но я ведь
не молоденькая девушка,
а потому извините, если бы и решилась вступить во второй брак,
то при достаточном обсуждении этого дела и на разумных основаниях… Прежде всего я вас совершенно
не знаю…
— Я смекнул, ежели мой капитал, да к вашей опытности прибавить, да мне для вас
не чужим человеком сделаться, дело бы другое вышло,
а то что у меня деньги в укладке задарма лежат, можно сказать — мертвыми…
—
А если вам интересно,
то после кофею я вам этот секрет покажу… От вас
не утаю… может, надумаетесь, так ничего скрывать уже
не придется.
Они раболепной толпой теснились в его приемных,
а князь зачастую совсем
не принимал их и
не выходил к ним,
а если и появлялся перед ними,
то босой, в халате, одетом прямо на голое тело.
Если он мог купить ее,
то ранее мог купить и другой… Ранее…
А почему
не после него…
— Да
то, что женщина, которая ихнего брата полюбит, ни в грош ими
не ставится; им надо, чтобы играли с ними в любовь,
а ежели какая из нашей сестры по глупости да всерьез к ним привяжется, пиши аминь всему делу… Мужчина такой помыкать начнет, да потом и бросит, как ненужную тряпку… Помни это и люби только самое себя… Чай, если бы он, такой красивый да статный,
не светлейшим бы был,
а служил бы у нас в кондитерской, ведь
не влюбилась бы в него?..
— И заруби себе на носу, что если всерьез его
не полюбишь,
то он тебя всегда любить будет, и холить, и нежить, и дарить…
а с любовью-то твоей и от ворот поворот укажет. Слушайся мать, она тоже ихнего брата насквозь видит…
Если бы он знал наверное, что стоящее перед ним существо его бывший камердинер,
а затем петербургский купец Степан Сидоров, однолеток его, князя,
то он никогда
не поверил бы этому.
До императрицы Екатерины доходили слухи об артистических чудачествах молодого графа за границей, но государыня
не видела в этом ничего предосудительного,
а напротив, была довольна
тем, что граф тратил свои деньги в чужих краях
не на разврат, картежную игру и разные грубые проделки, чем отличались другие русские туристы, давая иностранцам плохое понятие о нравственном и умственном развитии русских аристократов.
Читатели, вероятно,
не забыли нарисованный нами ее очаровательный портрет в начале нашего правдивого повествования,
а между
тем этот портрет относится к более позднейшему времени.
«Что Кинбурн осажден неприятелем и уже четверо суток выдержал канонаду, я усмотрела из твоего собственноручного письма; дай Бог его
не потерять; ибо всякая потеря неприятна; но положим так,
то для чего же унывать,
а стараться как ни на есть отомстить и брать реванш; империя останется империей и без Кинбурна;
то ли мы брали и потеряли?
Скажи, кто тебе надобен, я пришлю; на
то дается фельдмаршалу генералы полные, чтобы один из них занялся мелочью,
а главнокомандующий
тем не замучен был.
Григорий Александрович хорошо знал настроение большинства этой низкопоклонничающей знати, которая еще так недавно старалась обнести его перед государыней всевозможною клеветою,
а теперь ползала перед ним в прах и
тем же подлым языком готова была лизать его ноги,
а потому и
не очень церемонился со своими гостями, заставляя их по целым часам дожидаться в его приемной и по неделям ловить его взгляд.
— То-то и оно-то, может, за эти годы какие от него обиды и побои видала,
а муку его мученическую глядеть
не в мочь; и как без него одна останусь и ума
не приложу. Все-таки он, как ни на есть,
а муж — заступник.
— Земляк его, матушка, опосля в больницу приходил, порассказал… Сироту, младенца, покойный, вишь, обидел… обобрал
то есть… Господами был его жене на пропитание отдан,
не в законе эти деньги прикарманил как в побывку ходил, от жены отобрал,
а ребенок-то захирел, да и помер…
Большинство пришедших движимы были, впрочем, далеко
не желанием отдать последний долг покойному,
а любопытством, что происходит в
том доме, ворота которого были почти постоянно на запоре и в который только ходили по нужде, за деньгами.
—
А у меня, родимые, салоп чернобурый, канаусом крытый, старый, оно говорить нечего, маменькин… — бормотала ветхая старушка, —
а еще хороший, теплый-растеплый… Три рубля отвалил покойный,
не тем будь помянут, царство ему небесное… Пропадет…
—
Не расстроила,
а совесть у меня зазрила в
те поры… Страшно стало…
Тем более что в этом домоседстве сына княгиня видела далеко
не желание проводить вечера в ее обществе,
а причина его лежала в какой-то тихой грусти, с некоторых пор охватившей все существо этого, так недавно жизнерадостного, молодого человека.
— Хорошо-таки я сделал, — приговаривал он, — что
не послушался бабы и
не взял арбузов,
а то теперь ими меня бы убили до смерти…
Между
тем он
не думал спать,
а с высокого дерева обозревал расположение неприятельских войск и слез тогда, когда совершенно стемнело.
— Полноте, геройские подвиги
не мои,
а того же солдата… Любит он меня за
то, что я забочусь о нем, люблю как брата родного, как сына, рано встаю, пою петухом и
не изгибаюсь ни перед неприятельскими пулями, ни перед дураками.
Временами «великолепный князь Тавриды» по целым часам стоял на коленях, бил с рыданием головой в пол перед образами, в горячей молитве,
то в бешеной злобе катался по широким оттоманкам, изрыгая страшные ругательства и проклятия,
а иногда по целым дням сидел, уставившись в одну точку, грызя ногти,
не слыша и
не видя ничего и никого, и
не принимая пищи.
Известно государю императору, что тело покойного князя Потемкина до ныне еще
не предано земле,
а держится в особо сделанном под церковью погребу, и от людей бывает посещаемо,
а потому, находя сие непристойным, высочайше соизволяет, дабы тело без дальнейшей огласки в самом же
том погребу погребено было в особо вырытую яму, поверх засыпано землею и выглажено, как бы его никогда
не бывало.