Неточные совпадения
— Ума
не приложу, батюшка Максим Яковлевич, что за напасть
такая стряслась над девушкой… Кажись, с месяц всего, как кровь с молоком была, красавица писаная, она
и теперь краля кралей, но только все же
и краски поубавились,
и с тела немножко спала, а о веселье прежнем
и помину нет, сидит, в одно место смотрит, по целым часам
не шелохнется, ни улыбки,
не токмо смеху веселого девичьего, в светлице
и не слыхать, оторопь даже берет…
— Где у нас лиходеец-то… Татары, вогуличи, остяки.
Так Аксюта их
и в глаза
не видала… Наша же челядь вся нам проданная…
Озабоченный как внутренними смутами,
так и внешними делами — непрестанными войнами, царь Иоанн Васильевич
не мог ни утвердить свою власть над далекой Сибирью, ни охранить спокойствия русских владений между Камою
и Двиною, где издавна уже были поселки людей, привлеченных туда естественным изобилием почвы, дешевизной жизненных припасов
и выгодами мены с соседними полудикими охотничьими народами, доставлявшими в изобилии драгоценные меха.
Таким образом, Строгановы имели право идти с огнем
и мечом за Каменный пояс, но, увы, силы
не соответствовали еще в равности для
такого важного предприятия.
Семен Иоаникиев был холост, племянники его Максим
и Никита, потерявшие матерей ранее отцов, были тоже еще на линии женихов,
и потому молодой хозяюшкой, но только по имени,
так как за молодостью лет она
не заправляла хозяйством, была дочь Якова Иоаникиева
и сестра Максима Яковлева — Ксения Яковлева Строганова, о загадочном недомогании которой он
и вел разговор с ее нянькой Лукерьей Антиповной.
Слушают
не наслушаются новостей московских, им они в диковинку, редко достигают до них,
так что до утренней зари, бывает, просидят с гостем за столом, переполненным бражками
и питиями самодельными
и заморскими.
«Что же это
такое делается? — мелькало в голове Антиповны. — Кажись, вчера на ночь лобик
и грудку крестообразно освященным из неугасимой лампады маслицем ей помазала, а поди же ты,
не помогает… Тьфу ты, пропасть какая, ума
не приложу…»
— Как
не бывать, родная!
Не вековухой же тебе оставаться,
такой красавице… — начала она снова, придя в себя от неожиданности. — Самой тебе, чай, ведомо, что в Москве о тебе боярское сердце кручинится. Может,
и скука-то твоя перед радостью. В дороге, может, твой суженый…
— В монастырь! — ужаснулась старуха. — Час от часу
не легче! То в бега собирается, то в монашки. В монастырях-то
и без того мест
не хватает для девиц бездомных, для сирот несчастных, а тебе от довольства
такого, от богатства, в
таких летах в монастырь
и думать
не след идти. Молиться-то Богу
и дома молись, молись хоть от зари до зари.
Стены, потолок
и пол были тесаного дуба, ничем
не обитые
и не рисованные, мебель состояла из ясенева стола
и таких же лавок
и больших шкафов.
В описываемое нами время особенно отважна была донская вольница, которая господствовала на водах Волги,
не давала проходу как азиатским,
так и русским купцам
и царским послам.
Слухом о Строгановых земля полнится,
не такие они люди, чтобы на деньги польстились
и вольную казацкую голову воеводам, приказным подьячим
и прочей царской челяди продать…
—
Не ошибся ты, добрый молодец,
не такие люди были
и есть Строгановы, чтобы выдать головы гостей своих. Без опаски можешь быть под нашею кровлею.
Ермаковы люди-то золото, удалец, чай, к удальцу, по есаулу видать, но только грозна
и царская грамота, в ней беглых людей принимать заказано под страхом опалы царской
и отобрания земель… Далеко, положим, от Москвы, доведают ли? Да слухом земля полнится: один воевода пермский по наседкам отпишет в Москву все в точности, да еще с прикрасою.
Такую кашу наваришь себе, что
и не расхлебать ее.
Люди между тем шли по направлению к указанному месту их будущего поселка. Все они были, как мы уже сказали, молодец к молодцу, высокие, рослые, с открытыми, чисто русскими лицами, полными выражения отваги, презрения к смерти, но
не зверства
и злобы, что несомненно как тогда,
так и теперь предполагалось в разбойниках, хотя, как мы уже имели случай заметить, с представлением о разбойнике соединялся менее страх, чем сожаление.
— Что же это
такое? — говорили они. —
Так закиснуть здесь недолго, обабиться, многие уж милуются с дворовыми бабами да девками. Плохое дело это,
не казацкое… Да
и атаман стал сам
не свой, ходит, словно сыч какой. Самому, чай, в тяготу…
Такого мнения был
и Иван Кольцо,
не раз предостерегавший Ермака в этом смысле
и даже побудивший его завести с Семеном Строгановым разговор о необходимости похода.
Уход есаула
и друга был очень кстати. Ермаку
не надо было притворяться спящим. Он был
и так наедине с самим собою.
Ему самому было страшно тяжело бездействие, но из любви
и дружбы к Ермаку, в сердечную тайну которого он проник чутьем друга, он
не говорил ему этого, хотя мысленно обвинял себя в слабости,
так как ему для спасения друга надо было действовать решительно.
На последнее Домаша была мастерица. Среди сенных девушек она слыла запевалой
и действительно обладала прекрасным, чистым голосом, шутки
так и сыпались из ее вечно улыбающихся уст, на смешные прибаутки ее было взять стать, словно она была девушка, которая, по русской пословице, за словом в карман
не лезла. Остальные сенные девушки боялись ее острого
и подчас злого язычка.
— Ну
и натерпелся я потом страху, всю жизнь ничего
такого не видывал…
—
Не надобно,
не надобно… — замахал руками Строганов. — А что насчет Аксюши,
так говорю, подумавши, надо решиться… Повременим, посмотрим, может,
и полегчает ей, а этим временем
и грамота к жениху придет,
и что ни на есть он отпишет или сам пожалует… Сегодня же гонца посылаю…
Не надумал вот, кого бы послать. Ну да у меня челядинцы все — люди верные, доставят. Теперь, кажись, дороги-то стали безопасливее…
«
Не моя,
так пусть ничья будет! — решил он, отуманенный страстью. — Легче мне ударить ее в сердце ножом, видеть предсмертные корчи ее, чем отдать другому,
не только боярину, но
и самому царю… Убью ее
и себя отправлю к черту в пасть, туда мне
и дорога».
Коли
не бывать ей за Ермаком —
так никто ей
и не надобен.
— Вот оно что! — с хохотом воскликнула Домаша. — Ты уж
и милой обзавелся… Кто же эта краля
такая счастливая, парня
такого ахового захороводила, хоть бы глазком посмотреть на
такую, а
не то чтобы…
И, несмотря на то что он
не исполнил ее поручения, она все-таки несколько раз крепко поцеловала его. На глазах обоих блестели слезы.
— Знаю, как
не знать!.. Может, с тобой мы
и так поладим, без душегубства обойдемся.
Не тебя мне извести надобно, а гонца, что на Москву едет с грамотой…
— То-то
и оно-то…
Так давай
и поезжай с Богом… Век тебе этой дружбы твоей
не забуду. Навек обяжешь Ермака…
Должна быть его! Легко сказать! Они
не имеют права даже видеться друг с другом. Разве
такая хоть
и взаимная любовь — счастье?
— Хорош, нечего сказать, женишок! — даже вслух, вдосталь нахохотавшись, произнес Ермак. — Дадут мне
такой поворот от ворот, что
и не опомнюсь. Молодец, на шее петля болтается, а он лезет в честные хоромы
и свою залитую кровью руку протягивает к чистой голубке, коршун проклятый!
«А все же как ни на есть, а надо бы повидаться с ней, хоть бы словом перемолвиться. Все со мной
и ей авось полегчает… Может, вдвоем что
и надумаем. Хитры девки бывают, ой, хитры. То придумают, что нашему брату
и на ум
не набредет… Но как увидаться? Домашу надо перехватить, коли она через Яшку засыл делала,
так и сама, чай,
не прочь будет покалякать со мной… Надо Парфена за бока».
— Твоя хозяйская воля, — недовольно отвечала старуха, — только это
не годится, чтобы они шалберничали.
И так управы с ними нет, с озорными.
— Люблю я ее ведь больше жизни.
Так люблю, девушка, что
и рассказать
не могу… Опостылела мне
и потеха ратная, оттого я остался в поселке сиднем сидеть, когда товарищи ушли с ворогом биться, да
и сама жизнь без нее опостылела.
— Вот видишь…
Так поведай ей, что изорвал я грамотку в клочья
и в овраге в землю втоптал…
Не даст-де Ермак ее, кралечку, никому, дороже она ему жизни самой… Вот что!
—
Так точно, расхворалась совсем девушка, головы с изголовья
не поднимает… Ума
не приложу, что
и делать…
—
Не хочу грех на душу брать, потому, кабы это у ней от сглазу было али от нечисти, — наговор бы помог али крест, но ни то ни другое
не помогает.
Так как же на человека клепать?.. Может, я
и напраслину заводила.
—
И сама
не знаю, дядя, что
такое попритчилось. Головой
не могу пошевелить, — ответила больная.
Вернувшись в свою горницу, он сел за стол
и глубоко задумался. «Ну как
не осилить
и Ермаку болести-то?.. Умрет она, — неслось в его голове,
и при этой роковой мысли холодный пот выступил на его лбу. Да неужели Господь посетит
таким несчастием! Смилуйся, Боже мой, смилуйся!»
— Немочь девичья, — произнес Ермак, — я
так и смекнул
и травки приготовил. На вот, возьми, нянюшка, заваришь крутым кипятком, пусть постоит на огне с час, остудишь потом
и на ночь попоишь, сколько Ксения Яковлевна захочет.
Не неволь, завтра же полегчает…
Домаша
не заставила себе повторять приказание. Она сама
так и рвалась в опочивальню Ксении Яковлевны, чтобы узнать поскорее о первом посещении Ермака Тимофеевича.
— Слушаюсь…
И сама долго
не поработает. Пристанет,
так и оставит.
— Я
так и думал… Немочь девичья… Только напрасно она трудит себя работой, хворь-то из нее
не могла совсем выйти, придется еще полечить ее, — сказал Ермак.
— Да, я допрежь думала, когда еще
не приходил он к нам, что разбойник он, а коли разбойник,
так и страшный…
И даже в первый раз боялась с ним встретиться, а он…
«А может, царь
и смилуется над Ермаком за то, что охраняет он его людишек в
такой глуши? Ведь где гнев, там
и милость. Обратил бы его товарищей в городовых казаков, а его сделал бы набольшим. Тогда никто бы
не был против брака с ним его сестры. Богатства им
не занимать, любят они друг друга, да
и сестра здесь останется,
не поедет в чужедальную сторону».
— Какая уродилась,
такой и бери…
Так ты спрячь кольцо-то, сам
не носи,
не ровен час, приметят, что твое кольцо. Может,
и приметили… Ишь, вырядился, — насмешливо сказала Домаша.
—
Не может статься этого! — печально сказал Ермак. — Но
и так Яков мне всегда первым другом будет, да
и тебе, девушка, по гроб
не забуду твоей услуги…
— А ты
не кручинься раньше времени, добрый молодец. Все, быть может, наладится. Ведь
не думал же ты,
не гадал в светлицу-то попасть к хозяюшке, а Бог привел,
и вхож стал…
Так и дальше,
не ведаешь иной раз, как все устроится…
— Он, чай,
и не думает
и не гадает о
такой просьбе, — заметила Ксения Яковлевна.
— Надо один конец сделать! — говорил Ермак Тимофеевич. Но, несмотря на эту решительную фразу, он все-таки со дня на день откладывал объяснение со стариком Строгановым. Сколько раз при свидании он уж решался заговорить, но ему тоже, как
и Ксении Яковлевне, вдруг становилось «боязно». Как посмотрит на эти речи ласковый, приветливый, души
не чающий в нем старик? А вдруг поступит круто, запрет свою племянницу, а ему скажет: «Добрый молодец, вот Бог, а вот
и порог!» Что тогда?
— Уж
и вор… Просто себя
не забывает, охулки на руку
не кладет около хозяйского добра… Да где их взять таких-то, которые бы его соблюдали?
Таких, Максимушка, нет,
и, по-моему, задать ему нагоняй как следствуст, пугнуть хорошенько, он на время
и приостановится…