Неточные совпадения
— Впечатление беседы, — говорил между
тем Иван Иванович, — для него было очень тяжелое… Все заметили, что за эти проведенные с глазу на глаз с ее величеством
часы у него появилась седина на висках. Завтра утром он уезжает в действующую армию.
В дополнение к этому заметим, что по распоряжению графа Левенвольда на свадьбу Густава Бирона в дом новобрачного приглашены были только
те измайловские офицеры, у которых имелись карета или коляска с лошадьми, а провожать Бирона из дома во дворец, в 2
часа дня, дозволялось без исключения, «хотя и пешками и верхами».
— Да, я знаю ее, — с горечью сказал Иван Осипович, — потому-то я и хочу во что бы
то ни стало оградить от нее моего сына. Он не должен дышать воздухом, отравленным ее близостью, хотя бы в продолжение
часа! Не беспокойся, я нисколько не скрываю от себя опасности, которая грозит мне при возвращении Станиславы, но пока Осип подле меня, бояться нечего, ко мне она не приблизится, даю тебе слово.
В
тот же вечер, или, скорее, ночь, так как был двенадцатый
час, цесаревне Елизавете Петровне доложили, что ее желают видеть семеро гренадер. Цесаревна тотчас же вышла к ним.
Начинало светать. Весть о совершившемся перевороте с быстротою молнии разнеслась по городу. Все лица, недовольные свергнутым правительством, все
те, кто был предан цесаревне Елизавете Петровне, в несколько
часов сделавшейся из опальной великой княжны русской императрицей, торжествовали.
После ужина опять танцевали до
часу или двух пополуночи. Хозяин не встречал и не провожал никого, даже императрицу. Кто сидел за картами,
те не вставали для нее.
— А до
тех пор мы с тобой будем видеться ежедневно. Завтра в этот же
час будь у пруда, но один, чтобы нам не мешали. Ведь ты придешь, Ося?
Мальчик, уже собиравшийся идти, вдруг остановился. Слова отца снова напомнили ему
то, о чем он было совсем забыл в последние полчаса, — гнет ненавистной службы, опять ожидавшей его. До сих пор он не смел открыто высказывать свое отвращение к ней, но этот
час безвозвратно унес с собою всю его робость перед отцом, а с нею сорвалась и печать молчания с его уст. Следуя вдохновению минуты, он воскликнул и снова обвил руками шею отца.
С
того дня, когда девочки застали их в роще вдвоем и они были принуждены посвятить их в тайну, Станислава Феликсовна назначала свиданья по вечерам, когда около пруда и в роще было совершенно пустынно. Но они все-таки расставались до наступления сумерек, для
того чтобы позднее возвращение Осипа не возбудило в ком-нибудь подозрения. До сих пор Осип всегда был аккуратен, а сегодня мать ждала уже напрасно целый
час. Задержал ли его случай или же их тайна была открыта?
Пока что этот вопрос для наивной Тани, при которой остальные дворовые девушки все же остерегались говорить о своих шашнях, так как, не ровен
час, «сбрехнет» «дворовая барышня» — данное ими Тане насмешливое прозвище — княжне, а
то, пожалуй, и самой княгине, пойдет тогда разборка. В этих соображениях они при Татьяне держали, как говорится, язык за зубами.
— Посмотрим, князь;
те соображения, которые вы мне высказали, ни разу не приходили мне в голову, они заставили умолкнуть мои уста, на которых была просьба оставить эту, казалось мне, бесцельную затею, могущую не ровен
час действительно быть для вас гибельною, но теперь, повторяю, и не стыжусь сознаться в этом, я изменил свое мнение и охотно благословлю начало работы…
Часа через два было доложено, что гробы сколочены. Все снова отправились к беседке, где костяки были бережно уложены рабочими в гробы и отнесены на сельское кладбище и, после благословения их отцом Николаем, опущены в приготовленные могилы. К вечеру
того же дня часть парка, прилегающая к беседке, и сама беседка была очищена.
Княжна вздрогнула. В этом хохоте ей вдруг послышалось сходство с хохотом, раздавшимся несколько
часов тому назад в княжеском парке. Впрочем, это было на минуту. Княжне самой показалась смешной мелькнувшая в ее голове мысль.
Проснулись оба друга после полудня, но свежие и бодрые. Молодость и здоровье делают
то, что несколько
часов подкрепляющего сна перерождает совершенно человека. Все испытанные потрясения вчерашнего дня как не бывали. Сомнения, тревоги и предчувствия исчезли из ума и души князя Сергея Сергеевича. Друзья с аппетитом позавтракали и закурили трубки, когда вошедший лакей доложил, что лошади поданы.
Феофан жил в
то время в своем доме на Аптекарском острове, на берегу речки Карповки. В назначенный
час государь с архиереем в простых санях подъехали к дому Феофана и услышали звуки музыки и голоса пирующих. Государь с архиереем вошли в собрание. Случилось так, что хозяин в
то самое время держал в руках кубок вина. Увидав государя, он дал знак, чтобы музыка умолкла, и, подняв руку, с большим громогласием произнес...
Около шести
часов утра некто Левашев, сержант гвардии, приехал из Ораниенбаума переговорить с Чеглоковым насчет построек, которые там производились. Найдя
тех еще спящими, Левашев сел около часового и ему послышалось, что что-то трещит. Это возбудило в нем подозрение.
Солдат сказал ему, что, с
тех пор как он стоит на
часах, треск уже несколько раз повторялся. Левашев обошел дом и увидел, что из-под дому вываливались большие камни. Он тотчас разбудил Чеглокова и сказал ему, что фундамент дома опускается и что надо из него всех вывести.
Елизавета Петровна ничего не сказала на это. Она, по своему обыкновению, ходила по комнате, обращаясь
то к великой княгине,
то к великому князю, но всего чаще к Шувалову. Весь этот разговор, длившийся полтора
часа, произвел на нее сильное впечатление, но не вызвал раздражения.
Прошло еще три дня. Наконец, княжна Людмила Васильевна Полторацкая получила от графа Свянторжецкого записку с просьбой назначить ему день и
час, когда бы он мог застать ее одну. Княжна ответила, что давно удивляется его долгому отсутствию, что всегда рада его видеть у себя, но не видит надобности обставлять это свидание таинственностью, но что если ему действительно необходимо ей передать что-нибудь без свидетелей,
то между четырьмя и пятью
часами она всегда, по большей части, бывает одна.
Медленно стали тянуться
те несколько
часов, которые остались до назначенного княжной времени. Без четверти четыре граф выехал из дому.
С окончанием траура граф стал очень редко заставать княжну одну. В ее приемные дни и
часы ее гостиная, а иногда будуар, смотря по
тому, где принимала княжна, были обыкновенно переполнены. Одних гостей сменяли другие.
Этот год был для него
тем мучительнее, что он видел княжну Людмилу Васильевну почти всегда окруженную роем поклонников и мог по пальцам пересчитать не только
часы, но и минуты, когда ему удавалось переговорить с ней наедине. Она относилась к нему всегда приветливо и радушно… но и только. Не
того, конечно, мог ожидать ее жених, объявленный и благословленный ее матерью.
На другой же день после посещения Сергеем Сергеевичем Зиновьевым княжны Людмилы Васильевны Полторацкой князь Сергей Сергеевич Луговой получил от последней утром любезную записку с приглашением посетить ее в
тот же день от четырех до пяти
часов вечера.
— Написать-то я вашему сиятельству обо всем этом не осмелился, не ровен
час кто прочтет письмо-то, а она, княжна-то эта, ваша невеста. Так не было бы вам от
того какого худа.
Чем ближе подходил
час свиданья с графом Иосифом Яновичем Свянторжецким,
тем, к своему удивлению, княжна чувствовала все большее и большее оживление, странно смешанное с нетерпением ожидания.
И теперь первая мысль, которая появилась у нее при взгляде на себя в зеркало, была злобная мысль о
том, какие мучения будет испытывать он эти полтора
часа, которые она обыкновенно жертвует ему на свиданья, при близости к такой красавице, как она, и при горьком сознании, что к таким свиданьям всецело применима русская пословица «близок локоть, да не укусишь».
Граф Иосиф Янович Свянторжецкий, в несколько
часов ставший Осипом Ивановичем Лысенко, в
то время, когда гроб с останками Татьяны Берестовой, именовавшей себя княжной Людмилой Васильевной Полторацкой, опускали в могилу, уже ехал к границе с твердым решением исполнить волю мудрой и милостивой монархини: или беззаветной храбростью добыть себе прощение отца и милосердие Бога, или же геройски славною смертью искупить свою вину — результат его необузданного характера и неумения управлять своими страстями.
Все более и более удаляясь от Петербурга, города, где он пережил столько тяжелых минут и ужасных треволнений, он даже не думал о возврате на берега Невы. Но
те же самые лошади, которые уносили его от места, полного для него роковыми воспоминаниями, с каждым
часом приближали его к другому, еще более страшному для него месту, месту, где находился его отец.
Сергей Семенович назначил день и
час и был аккуратен. Князь выглядел похудевшим, бледным, но был на ногах. Они уселись втроем в
том самом кабинете, где полгода
тому назад Сергей Семенович сообщил князю содержание письма тамбовского наместника относительно Татьяны Берестовой, искусно в течение уже года разыгрывавшей роль его невесты — княжны Людмилы Васильевны Полторацкой.
Последнее, как знали в Петербурге, принадлежало покойной княжне Людмиле Васильевне Полторацкой. Постройка обоих храмов началась и, ввиду
того что князь не жалел денег, подвигалась очень быстро. Князь Сергей Сергеевич, как сообщали, проводил ежедневно несколько
часов в родовом склепе Зиновьевых, где были похоронены князь и княгиня Полторацкие, куда, с разрешения тамбовского архиерея, было перенесено тело дворовой девушки княгини Полторацкой — Татьяны Берестовой.
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит
час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и
тьмы приход!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на
часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно
та же, как была.
И я лишен
того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог
час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И
то, что мы назвали франт. // Он три
часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в
том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж
час. // Онегин, верно, ждет уж нас».