Неточные совпадения
Цветы, которыми была осыпана покойница, видимо, были из
только что сделанных букетов,
так как наутро, когда вошедшая горничная увидела первой эту поразительную картину, они были свежи и благоухали, как бы
только что сорванные. Также свеж был и лежавший на груди покойной букет.
Действительно, его дед в половине XII века был конюхом герцога Якова III Курляндского. Сына этого конюха называли Карлом. Он родился в феврале 1653 года. Уже этот Бирон сделал сравнительно со своим происхождением значительную карьеру. Он изучил охоту и занимал впоследствии довольно видную должность в герцогском ведомстве. Этим он был поставлен в возможность не
только вести обеспеченную жизнь, но и открыть своим сыновьям перспективу на
такую карьеру, которая была гораздо блестящее той, которую он сделал сам.
Цель временщика,
таким образом, была достигнута. Он работал над ее достижением уже давно, то стараясь выдать свою дочь за герцога Брауншвейгского Антона, то предлагая женить своего сына на принцессе Анне Леопольдовне и назначить наследником
только что родившегося у них сына Ивана.
— Он должен годиться! Это единственное возможное поприще для
такой разнузданной натуры, как его, которая не признает никакой узды и каждую обязанность считает тяжелым ярмом, которое старается сбросить. Сдержать его может
только железная дисциплина, которой он волей-неволей должен будет подчиняться на службе.
Король охотно доставит средства для
таких издержек, как
только он уведомит, каким образом можно это будет сделать, соблюдая тайну.
Из казарм все двинулись к Зимнему дворцу. Елизавета Петровна ехала медленно впереди роты гренадер.
Только один человек мог остановить войско — это был Миних. Унтер-офицер, командовавший караулом у его дома, был участником заговора. Ему было приказано захватить фельдмаршала и отвезти его во дворец цесаревны. Он
так и сделал.
— Отчего ты не отвечаешь? Я звала уже три раза. Уж не спал ли ты? У тебя
такой вид, будто ты
только что видел сон.
Многие серьезно качали головой и
только потому не высказывали вслух свое неодобрение, что считали девушку временной гостьей, которая исчезнет из их кружка
так же быстро, как и появилась.
Теперь же он должен был признаться, что
только каприз или разве мимолетная страсть, потухшая
так же скоро, как и вспыхнувшая, привела Станиславу в его объятия.
— Ничего, потому что я и не заикалась ему об этом. Он, разумеется, спросил бы меня, почему же ему нельзя видеться с родной матерью, а на
такой вопрос может ответить
только отец.
— Ну, конечно, я приму меры, — ответил Иван Осипович с деланным спокойствием. — Благодарю вас, княгиня, я точно предчувствовал беду, когда получил ваше письмо,
так настоятельно призывавшее меня сюда. Сергей был прав, я ни в каком случае не должен был отпускать от себя сына ни на час; но я надеялся, что здесь, в Зиновьеве, он в безопасности. Осип
так радовался поездке,
так ждал ее, что у меня не хватило духу отказать ему в ней. Вообще он
только тогда весел, когда я далек от него.
— То сейчас же воспользовался бы этим, чтобы обезоружить меня своею нежностью и ласками. Неужели мне допустить, чтобы он стал повелевать и мною
так же, как всеми, кто
только имеет дело с ним? Товарищи слепо повинуются ему, хотя он своими шалостями часто подводит их под наказание. Даже учителя относятся к нему особенно снисходительно. Я единственный человек, которого он боится, а вследствие этого и уважает.
— Отец, этого ты не можешь и не должен мне приказывать! — горячо возразил он. — Она мне мать, которую я наконец нашел и которая одна в целом свете любит меня. Я не позволю отнять ее у меня
так, как ее отняли у меня раньше. Я не позволю принудить себя ненавидеть ее
только потому, что ты ее ненавидишь! Грози, наказывай, делай что хочешь, но на этот раз я не буду повиноваться, я не хочу повиноваться.
— Который не любит меня! — крикнул мальчик тоном, переполненным горечью. —
Только теперь, когда я нашел свою мать, я знаю, что
такое любовь.
— Ты один? — удивленно спросил он. — Я не хотел мешать тебе, но
только что увидел, как Осип быстро пробежал через сад. Куда это он отправился
так поздно?
— Что
так пугает тебя в этой мысли? Ведь ты
только пойдешь за матерью, которая безгранично тебя любит и с той минуты будет жить исключительно тобой. Ты часто жаловался мне, что ненавидишь военную службу, к которой тебя принуждают, что с ума сходишь от тоски по свободе; если ты вернешься к отцу, выбора уже не будет: отец неумолимо будет держать тебя в оковах; он не освободил бы тебя, даже если бы знал, что ты умрешь от горя.
— Ну, хорошо, — продолжала она, —
так покажи же, что ты взрослый не
только на словах — действуй как взрослый! Вынужденное обещание не имеет никакой силы: разорви же невидимую цепь, на которой тебя хотят удержать, — освободись…
Брат и сестра вернулись в столовую. Они молча вошли и молча сели на свои места. Стул, на котором
только что сидел Иван Осипович Лысенко,
так и стоял отодвинутым вкось быстрым его движением, когда он совершенно неожиданно встал прощаться.
Сэр Ганбюри Вильямс торжествовал. Но торжество это продолжалось
только сутки. На другой день от самого Бестужева он узнал, что Россия присоединилась к конвенции, заключенной в Марселе между Австрией и Францией. Союз с Англией делался,
таким образом, одной пустой формальностью. Бестужев уже не в силах был бороться с ежедневно усиливавшейся партией Шуваловых.
Были, конечно, места в России, где петербургские и московские придворные передряги не
только не производили никакого впечатления, но даже и не были известны,
так что и освобождение от немецкого нашествия чувствовалось в очень малой степени или даже совершенно не чувствовалось.
На другой же день начали постройку этой беседки-тюрьмы под наблюдением самого князя, ничуть даже не спешившего ее окончанием. Несчастные любовники между тем, в ожидании исполнения над ними сурового приговора, томились в сыром подвале на хлебе и на воде, которые им подавали через проделанное отверстие
таких размеров, что в него можно было
только просунуть руку с кувшином воды и краюхою черного хлеба.
Так мечтала княгиня Васса Семеновна Полторацкая. Дело это слишком переполнило ее сердце, чтобы она устояла поделиться им с дочерью, хотя, собственно,
только потому, что это было единственное близкое ей в доме лицо. Сделала она это в очень туманной форме, но для чуткого сердца девушки было достаточно намека, чтобы оно забило тревогу.
Несмотря на то что княгиня Васса Семеновна
только, как мы знаем, туманным намеком открыла дочери свои надежды на князя Лугового, вся дворня каким-то образом основывала на нем
такие же надежды и искренно желала счастья найти в нем суженого молодой княгине.
— Постыдился бы
так явно ферлакурить… — злобствовали они между собой по окончании поминального обеда, когда были приглашены в гостиную и разбились на группы. — Мать
только что опустил в могилу.
— Живи, доживай свой век на родине, но
только чтобы о прошлом ни слова, — сказала княгиня. — Дочь твоей жены у меня на дворне,
так с ней тебе и видеться незачем… — после некоторой паузы с усилием произнесла княгиня.
Заснуть, впрочем, она, конечно, не могла. После всего,
только что услышанного ею от Никиты, можно ли было даже думать о сне. Голова ее горела. Кровь била в висках, и она то и дело должна была хвататься за грудь —
так билось в этой груди сердце.
«А что, если все действительно сделается
так, как он говорит, — неслось в голове Тани, — и тогда она успокоится, она жестоко будет отомщена. И чем она хуже княжны Людмилы?
Только тем, что родилась от дворовой женщины, но в ней, видимо, нет ни капли материнской крови, как в Людмиле нет крови княгини Вассы Семеновны. Недаром они
так разительно похожи друг на друга. Они дочери одного отца — князя Полторацкого, они сестры».
«Как она испугалась, что со мной случится несчастье, — припоминал он. —
Так испугаться может
только девушка, которая любит».
Троекратный стук, которым он был разбужен, еще до сих пор отдавался в его ушах. Присутствие старого боярина было для него
так ясно, что он не
только видел его, но ощущал всем своим существом это его присутствие в комнате. Сказанные им слова глубоко запали в память князя.
Так решил князь. Это решение не
только совершенно успокоило его, но даже окрылило надежды на радужное будущее. Если действительно предок его вышел из гроба и явился к нему, то, несомненно, из его слов можно заключить, что он не очень рассержен за нарушение им, князем Сергеем Сергеевичем, его векового заклятия. Иначе он был бы грозней, суровей и не предостерегал бы его от беды, которая висит над головой любимой им девушки.
Собственно говоря, княгине ничего подобного не показалось, но она ухватилась за это предположение князя Сергея Сергеевича с целью успокоить не
только свою дочь, но и себя. Хотя и крик совы, совпавший с первым признанием в любви жениха, мог навести на размышление суеверных — а княгиня была суеверна, — но все-таки он лучше хохота, ни с того ни с сего раздавшегося из роковой беседки. Из двух зол приходилось выбирать меньшее. Княгиня и выбрала.
— Князь говорил, что она далеко не похожа
так на меня… Он сказал, что это
только кажущееся сходство… — вдруг заметила княжна.
— Ты знаешь, их у меня в России
такое бессчетное множество, что не
только я не знал их всех в лицо, но даже и по имени.
— Нет, не то, голубчик!
Только прошу тебя, не шути
так, мое чувство слишком серьезно.
— Разве совы
так кричат?.. Я ведь безвыездно жил в Петербурге и встречал сов
только при дворе, в виде старых статс-дам… Те не кричат, а ворчат и злословят, — с улыбкой сказал граф Свиридов.
— Кто, княгиня? Да ее все, не
только ее крестьяне и дворовые, но даже мои луговские любили как родную мать! Строга! Что
такое строга. Она действительно была строга, но
только за дело, а это наш крестьянин и дворовый не
только любит, но и ценит…
— Э, голубчик, перемелется, все мука будет. Надо пережить
только первые дни. Время лучший врач. Вы оба любите друг друга. Если Бог допустил умереть княгине
такой страшной смертью — Его святая воля, надо примириться, и ты и она примиритесь. В Петербурге год пролетит незаметно, и вы будете счастливы.
Большинство, конечно, влекло к исполнению этого долга не чувство к покойной,
так как многие из прибывших знали ее
только в лицо, а некоторые даже понаслышке, а любопытство присутствовать при одном из актов трагедии жизни, с романическим оттенком, придаваемым положением осиротевшей княжны-невесты. Слухи о том, что князь Луговой объявлен женихом княжны Полторацкой, уже успели облететь чуть ли не все наместничество.
— Я не говорю, что я через год отказываюсь быть вашей женой, я
только против того, чтобы это было оглашено преждевременно и наложило бы
таким образом на меня и на вас трудноисполнимые путы. Лучше будет, если мы будем свободны. Вы уедете в Петербург, я приеду туда же. Мало ли с кем столкнет вас и меня судьба. Мало ли что меня и вас может заставить изменить решение.
— Вот это дело… Женщины, мой друг, любят
только тех, кто ими пренебрегает… Истинную любовь, восторженную привязанность, безусловную верность они не ценят… Им, вероятно, начинает казаться, что мужчиной, который
так дорожит ими, не дорожат другие женщины… Они начинают искать в обожающем их человеке недостатки и всегда, при желании, если не находят их, то создают своим воображением. Считая
такого мужчину своей неотъемлемой собственностью, они привыкают к нему и он им надоедает…
Таким со своей внешней стороны и по своей внутренней жизни являлся Петербург в тот год, когда в великосветских его залах и гостиных должна была появиться из глубины тамбовского наместничества княжна Людмила Васильевна Полторацкая, появиться, но вместе с тем, волею судеб, не вращаться
только исключительно среди придворной знати, к которой принадлежала по своему рождению, а близко соприкасаться и с «подлым народом», как называли тогда простолюдинов, и даже с самыми низменными, упомянутыми нами, его подонками.
В зале Эрмитажа был любопытный стол, устроенный в верхнем этаже
таким образом, что тарелки и бутылки поднимались и опускались посредством особого механизма, будто по волшебству. В этом зале можно было обедать без всякой прислуги: стоило
только написать, что желаешь, на аспидной доске грифелем, положить на тарелку, дернуть за веревку, зазвонить колокольчиком, тарелка быстро опускалась и почти мгновенно представляла требуемое.
Жизнь Феофан, по словам императрицы Елизаветы Петровны, вел далеко не монашескую. Он имел у себя лучшую, какая
только быть тогда могла, музыку, инструментальную и вокальную. Иностранные министры находили удовольствие искать в нем дружество, часто посещали его и были угощаемы постным столом.
Такие пирушки иногда продолжались далеко за полночь.
Кажется, единственное исключение составлял дом княжны Людмилы Васильевны Полторацкой. Убирать и чистить в нем было нечего,
так как отделанный
только что и меблированный заново он блестел, как игрушка, и не требовал уборки и чистки. Да и жизни в нем было видно мало.
Княжна начинала свой оригинальный ночной день с этого позднего вечера, когда Петербург наполовину уже спал, а предместье покоилось сном непробудным, в это-то несуразное для других время она принимала визиты своих друзей. Это, конечно, порождало массу сплетен, не доходивших до злословия лишь
только потому, что сама императрица, любившая все оригинальное, с добродушным смехом заметила, узнав о
таком образе жизни своей новой фрейлины...
Около полугода вела княжна Людмила Васильевна
такой странный образ жизни, а затем постепенно стала его изменять, хотя просыпалась все же далеко после полудня, а ложилась позднею ночью или, порою, даже ранним утром. Но прозвище, данное ей императрицей: «Ночная красавица»,
так и осталось за ней. Благоволение государыни сделало то, что высшее петербургское общество не
только принимало княжну Полторацкую с распростертыми объятиями, но прямо заискивало в ней.
Это всегда
так бывает. Женщина ценит мужчину до тех пор, когда сознает опасность его потерять. Как
только же она убедится, что чувство, внушенное ею, приковывает его к ней крепкой цепью и делает из него раба желаний и капризов, она перестает интересоваться им и начинает им помыкать. Благо мужчине, у которого найдется сила воли разом порвать эту позорную цепь, иначе погибель его в сетях бессердечной женщины неизбежна.
Одинокий, не
только бездетный, но даже не имевший близких родственников, еврей отказал по завещанию все свое состояние христианке, продававшей ему умело свои ласки,
так как нельзя же было допустить со стороны красивой польки каких-либо чувств к безобразному жиду. Продажа чувства именно шла умело. Станислава Феликсовна сумела до конца жизни своего любовника доставлять ему иллюзию любви и беззаветной преданности.
Ни в ком, даже и в матери — «любовнице жида»,
так он осмеливался не
только мысленно, но даже однажды в лицо несчастной женщине называть ее.
— Да, мама говорит
только, что надо быть осторожной,
так как может вырасти новый неправильно.