Неточные совпадения
В Москве, во время описанных нами коронационных торжеств, произошло событие, небывалое в русской истории, доставившее
графу Разумовскому исключительное положение при императрице, положение, которое не занимал ни до него, ни
после него ни один из временщиков русских.
15 января 1750 года приехал в Глухов
граф Гендриков. Он привез жалованную грамоту и через два дня по его приезде, по его требованию, генеральные старшины съехались в генеральную канцелярию и подписывались на «прошении в гетманы Кирилла Григорьевича». Гендриков
после этого угощал напропалую старшин, которые у него немало «гуляли и куликали».
После этого секретарь Писарев громогласно прочел всему собранию жалованную грамоту. По прочтении грамоты митрополит Киевский от имени малороссийского народа принес всеподданнейшее благодарение «за таковое ее императорского величества к народу милосердие». Тогда
граф Гендриков, оборачиваясь на все стороны, громогласно несколько раз спросил...
Вскоре
после ссылки Лестока двор снова переехал в Москву. Там государыня обедала и ужинала у Разумовского, в Горенках, а 17 марта в селе Петровском было обеденное кушанье для тезоименитства его сиятельства
графа Алексея Григорьевича; кушала ее императорское величество и их высочества и первого и второго класса обоего пола персоны. Палили из пушек при питии здоровьев. Вслед за двором приехал в Москву и
граф Кирилл Григорьевич.
Каждый день обедывал он у гетмана и, привыкнув наконец к дому, взошел однажды
после обеда в одну из внутренних комнат, где
граф играл, по обыкновению, в шахматы.
Князь Сергей Сергеевич рассказал
графу обстановку первого его любовного признания княжне Людмиле Васильевне, подаренный ему первый поцелуй,
после которого послышался тот же резкий смех около беседки.
— Какое страшное злодеяние! — воскликнул тоже
после довольно продолжительного молчания
граф Петр Игнатьевич.
Для того чтобы совершенно успокоиться, по крайней мере, насколько это было возможно, ему надо было переменить место. Он отдал приказание готовиться к отъезду, который назначил на завтрашний день. На другой день князь призвал в свой кабинет Терентьича, забрал у него все наличные деньги, отдал некоторые приказания и
после завтрака покатил в Тамбов. По въезде в этот город князь приказал ехать прямо к
графу Свиридову, к дому графини Загряжской.
Встреча вскоре
после отъезда последней из Петербурга с княжной Людмилой Васильевной Полторацкой, подругой его детских игр, пробудила в нем страстное, неудержимое желание обладать этой обворожительной девушкой. Он пошел быстро и твердо к намеченной цели и, как мы видели, был накануне ее достижения. Княжна увлеклась красавцем со жгучими глазами и грациозными манерами тигра. Она уже со дня на день ждала предложения.
Граф тоже был готов со дня на день сделать его.
Первое, что
после этих воспоминаний пришло на мысль
графу Свянторжецкому, было: «Теперь она в моих руках!»
Но теперь эта мысль была отравлена ядом возникавших в ее уме сомнений. Она полагала, что
граф, добыв случайно доказательства ее самозванства, — конечно, случайно, она узнает непременно, как удалось ему это, — тотчас поспешит ими воспользоваться. Она ждала его на другой же день
после визита ее сообщника. Она в его власти, не станет же он медлить, он влюблен. При последнем условии сила была на ее стороне. Но
граф медлил.
«Что-нибудь путает! — думала она. — Смешал со страха, что это ему сказал
граф после того, как он уже все выболтал, дурак!»
После недели ожидания в состоянии ее духа произошла реакция — она более спокойно стала обсуждать свое положение и, если припомнит читатель, дошла до мысли, что есть способ окончательно отразить удар, который готовился нанести ей
граф Свянторжецкий.
— Посрамлен, уничтожен! — с отчаянием, схватившись за голову, воскликнул
граф Иосиф Янович Свянторжецкий, очнувшись у себя в кабинете
после описанного нами визита к княжне Людмиле Васильевне Полторацкой.
Теперь она для него потеряна.
После происшедшей между ним и ею сцены немыслимо примирение. Он долго не мог представить себе, как встретится с ней в обществе. Он умышленно избегал делать визиты в те дома, где мог встретить княжну Полторацкую. Теперь, конечно, она предпочтет ему князя Лугового или
графа Свиридова. Бессильная злоба душила
графа. Он воображал себе тот насмешливый взгляд, которым встретит его княжна Людмила в какой-нибудь великосветской гостиной или на приеме во дворце.
После описанного нами разговора
графа Иосифа Яновича Свянторжецкого с княжной Людмилой Васильевной Полторацкой в сердце
графа снова поселилась надежда. Через несколько дней, однако, решился он только сделать визит на Фонтанку и вернулся
после него окончательно очарованный и вместе с тем окончательно безумно влюбленный.
— Нет,
граф, я не сомневаюсь. Я дам вам ключ от садовой калитки, и если
после двенадцати сегодня вы свободны, то мы поболтаем в моем будуаре. Дверь в коридор из сада не будет заперта.
Несмотря на то что теплый, пропитанный духами воздух будуара приятно действовал на
графа, особенно
после дальней ночной прогулки, звук запираемого замка снова заставил его сердце сжаться каким-то предчувствием.
Зная, что она только что начала вкушать светскую жизнь
после стольких лет, проведенных в благословенном тамбовском наместничестве, и год траура в Петербурге,
граф Свиридов находил это очень естественным и терпеливо ожидал, пока настанет вожделенный день и княжна переменит свою корону на графскую.
Прошло два дня, и настал срок, назначенный патером Вацлавом для приезда к нему за снадобьем, долженствовавшим бросить княжну Людмилу Васильевну Полторацкую в объятия
графа Свянторжецкого. Последний не спал всю ночь и почти минута в минуту был у «чародея» на далекой окраине Васильевского острова. Патер Вацлав был тоже аккуратен.
После взаимных приветствий он удалился в другую комнату, служившую ему и спальней и лабораторией, и вынес оттуда небольшой темного стекла пузырек, плотно закупоренный.
При постели больного безотлучно находился его друг,
граф Петр Игнатьевич Свиридов. Его прежняя любовь к князю с новой силой вспыхнула в его сердце
после происшествия в театре и рокового открытия в следующую ночь в доме княжны Полторацкой.
Неточные совпадения
Осип (в сторону).А что говорить? Коли теперь накормили хорошо, значит,
после еще лучше накормят. (Вслух.)Да, бывают и
графы.
Княжне Кити Щербацкой было восьмнадцать лет. Она выезжала первую зиму. Успехи ее в свете были больше, чем обеих ее старших сестер, и больше, чем даже ожидала княгиня. Мало того, что юноши, танцующие на московских балах, почти все были влюблены в Кити, уже в первую зиму представились две серьезные партии: Левин и, тотчас же
после его отъезда,
граф Вронский.
Скоро
после того случилось выехать суду на следствие, по делу, случившемуся во владениях
графа Трехметьева, которого, ваше превосходительство, без сомнения, тоже изволите знать.
Первая из них: посланник Соединенных Штатов Америки в Париже заявил русскому
послу Нелидову, что, так как жена
графа Ностица до замужества показывалась в Лондоне, в аквариуме какого-то мюзик-холла, голая, с рыбьим хвостом, — дипломатический корпус Парижа не может признать эту даму достойной быть принятой в его круге.
От него я добился только — сначала, что кузина твоя — a pousse la chose trop loin… qu’elle a fait un faux pas… а потом — что
после визита княгини Олимпиады Измайловны, этой гонительницы женских пороков и поборницы добродетелей, тетки разом слегли, в окнах опустили шторы, Софья Николаевна сидит у себя запершись, и все обедают по своим комнатам, и даже не обедают, а только блюда приносятся и уносятся нетронутые, — что трогает их один Николай Васильевич, но ему запрещено выходить из дома, чтоб как-нибудь не проболтался, что
граф Милари и носа не показывает в дом, а ездит старый доктор Петров, бросивший давно практику и в молодости лечивший обеих барышень (и бывший их любовником, по словам старой, забытой хроники — прибавлю в скобках).