Неточные совпадения
Ввиду того что Густаву Бирону надлежит играть в
нашем повествовании некоторую роль, мы несколько дольше остановимся на его личности, тем более что он является исключением среди своих братьев — Эрнста-Иоганна, десять лет терзавшего Россию, и генерал-аншефа Карла, страшно неистововавшего в Малороссии. Густав Бирон между тем был ни в чем
не похожим на своих братьев, жил и умер честнейшим человеком и оставил по себе память, свободную от нареканий, вполне заслуженных его братьями.
«Благородный господин Андрей Андреевич! Послан от нас в Малороссию за
нашими нуждами камердинер
наш Игнатий Полтавцев, и ежели он о чем о своих нуждах просить будет, прошу, по вашей к нам благосклонности, в том его
не оставить. В чем к вам
не безнадежною остаюсь, вам доброжелательная Елисавет. Июля 11 дня 1737 года».
— Что же это ты, матушка, лежебочничаешь, когда надо дело делать, — сказал один из пришедших, — нам выступать готовиться приказано,
не нынче завтра уйдем мы из Питера… На кого же тогда тебя, матушка
наша, оставим… Немцы-то тебя слопают как пить дадут и
не подавятся… Коли честью
не пойдешь, мы тебя силком поведем, вот тебе
наш солдатский сказ…
— Матушка
наша, — сказали они, — так
не довольно скоро, надо поспешить.
— Я чувствую, — сказала она маркизу, — еще до сих пор подхваченной себя каким-то вихрем… Что скажут теперь
наши добрые друзья англичане? — с живостью перебила она себя. — Есть еще один человек, на которого мне было бы интересно взглянуть, — это австрийский посланник Ботта. Я полагаю, что
не ошибусь, если скажу вам, что он будет в некотором затруднении; однако же он
не прав, потому что найдет меня как нельзя более расположенной дать ему 30 тысяч подкрепления.
«Мы нисколько
не сомневаемся, любезный брат и истинный друг, — говорила в письме царица, — что ваше величество, в силу дружеских чувств, питаемых вами к августейшим
нашим предкам,
не только примете с удовольствием известие об этом благоприятном и благополучном для империи
нашей перевороте, но что вы разделите
наши намерения и желания во всем, что может послужить к постоянному и нерушимому сохранению и вящему упрочению дружбы, существующей между обоими
нашими дворами.
— Который вовсе еще
не был заключен, — поспешно прервала его княгиня. — Это был план
наших родителей, и ничего больше.
— Неужели ты без всякого сопротивления подчинишься насилию, позволишь разорвать священную связь между матерью и ребенком и попрать ногами
нашу любовь? Если ты допустишь это сделать, в твоих жилах нет ни капли моей крови — ты
не мой сын.
— А… Но как все-таки жаль, что тебе никто
не нравится из
наших.
— Кто, княгиня? Да ее все,
не только ее крестьяне и дворовые, но даже мои луговские любили как родную мать! Строга! Что такое строга. Она действительно была строга, но только за дело, а это
наш крестьянин и дворовый
не только любит, но и ценит…
— Ну, хорошо, хорошо, это уже
наше с ней дело. Идите к ней и, главное, ничем ее
не раздражайте. Если спросит обо мне, то скажите, что я был несколько раз и прошу ее уведомить, когда она меня сможет принять.
— Дай Бог… Быть может, и я
не изменюсь к вам, и тогда
наш союз перед Богом будет совершенно свободным, а
не вынужденным обязательством, принятым на себя за целый год вперед.
Эта жизнь прошла мимо нее в раннем детстве и глубоко запечатлелась в ее детской памяти. Кроме того, она охотно слушала разных современников и соратников ее отца о его жизни и деятельности и запоминала их. В кругу своих близких придворных она часто отдавалась воспоминаниям, подобным приведенным в этой главе, за которую, хотя
не относящуюся прямо к
нашему повествованию, надеюсь,
не посетует на нас читатель.
— Изволь, голубчик, я поеду… Поверь мне, что у меня и в мыслях
не было затевать с княжной какую-нибудь игру… Я просто хотел устранить себя вследствие
нашего разговора в Тамбове. Я это делал и для тебя и для себя…
«Нет, нет, она будет моей во что бы то ни стало. Она, конечно, никому
не пойдет говорить о
нашем разговоре,
не пойдет докладывать императрице, а я, я уличу ее одной ставкой с Никитой. Она
не посмеет отпереться и сдастся».
— Я вас понимаю, князь, и, поверьте, очень сочувствую вам. Жизнь, которую ведет моя племянница, хотя и
не выделяется особенно из рамок жизни
нашего общества, но
не заслуживает моего одобрения. Я совершенно согласен с сестрой и лучшего мужа, чем вы, князь,
не желал бы для Люды.
—
Не в
нашу семью уродилась ты, Люда, — наконец, после продолжительной паузы, начал он, —
не в покойную мать, мою сестру, царство ей небесное!
— Я с вами веду, князь,
не светский, а серьезный разговор, мы
не болтаем, а решаем
наше будущее.
— Граф. Вы забыли
наше условие —
не говорить о любви.
— Подождите, еще успеете. Дать или
не дать ход этому делу в
наших руках.
Повторяем, что это известие
не могло заинтересовать петербургское общество,
не посвященное в предшествующие события, известные
нашим читателям.
Мы знаем, что в древней истории
нашей не Иоанн III был творцом величия России, но что это величие было подготовлено для него в печальное время княжеских усобиц и борьбы с татарами, мы знаем, что Петр Великий
не приводил Россию из небытия в бытие; что так называемое преобразование было естественным и необходимым явлением народного роста, народного развития, и великое значение Петра состоит в том, что он силою своего гения помог своему народу совершить тяжелый переход, сопряженный со всякого рода опасностями.
Как бы ни старались в отдельных частных чертах уменьшать бедствия этого времени, оно навсегда останется самым темным временем в
нашей истории XVIII века, ибо дело шло
не о частных бедствиях,
не о материальных лишениях: народный дух страдал, чувствовалась измена основному, неизменному правилу Великого преобразователя, чувствовалась самая тяжелая сторона его в жизни, чувствовалось иго с Запада, более тяжкое, чем прежде иго с Востока — иго татарское.
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до
наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но
наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться
не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед
наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке
не подходит; // Всё да да нет;
не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше
не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо,
наш друг!
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И
нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,