Неточные совпадения
Года уже не только притупили боль разлуки, но даже в сердце цесаревны уже давно властвовал другой,
и властвовал сильнее, чем Шубин, но все же воспоминание о видном красавце, теперь несчастном колоднике, нет-нет,
да приходило в голову Елизаветы Петровны,
и жгучая боль первых дней разлуки нет-нет,
да кольнет ее сердце.
—
Да, маркиз, она, видимо, сама не сознает этого
и не жалуется, но нам, близким ей людям, все это слишком ясно… У цесаревны
нет влиятельных друзей, мы — мелкие сошки — что можем сделать?..
— Что касается до меня, — отвечала Елизавета Петровна, — то раз-другой я могу сказать, что меня
нет дома, но в третий раз отказать уже будет неловко…
Да я
и не имею на то причин… Вчера, например, как я могла бы отказать ему, когда мы случайно встретились у моего крыльца?
«Бедная мама, — замелькало в ее голове, — она так любит Таню, кроме того, она будет напоминать ей обо мне…
Нет, не надо быть эгоисткой… Здесь она будет даже счастливее… Пройдет время, кого-нибудь
да полюбит… Ведь я до князя никого не любила, никто даже мне не нравился… А у нас бывали же гости из Тамбова, хотя редко,
да бывали, даже офицеры… Так
и с ней может случиться… Теперь никто не нравится, а вдруг понравится…»
—
Нет, отчего же… Мы пойдем к ним завтра же. Прости меня, я действительно говорил несообразности. Я так взволнован… У меня нет-нет,
да и до сих пор звучит этот смех…
— Доподлинно отпустить бы надо… Эту-то мошну он
и сам отдавал… Бает, что больше
нет,
да мы с Карпычем не поверили…
«Ведь не сочинено же это все праздными людьми… Ведь что-нибудь, вероятно,
да было…
Нет дыму без огня,
нет такого фантастического рассказа, в основе которого не лежала бы хоть частичка правды». Сладкие надежды наполняли сердце графа. Он потянулся с какой-то давно им не ощущаемой истомой
и вскоре сладко заснул. Граф не ошибся в своем верном слуге.
—
И нет и да, — отвечал, он к своему собственному удивлению, сдавленным шепотом.
—
Нет, напротив, легкое головокружение даже приятно.
Да это
и не от цветов.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? —
И да и нет.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров
нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой //
И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: //
Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! //
Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной
и следу
нет, // Лицо твое как маков цвет». —
Да, может быть, боязни тайной, // Чтоб муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды
нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — //
И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. //
И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла //
И в темный угол заперла.
Поклонник славы
и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир
и писал бы оды, //
Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше
нет наград. //
И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен
и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может быть, она // Совсем иным развлечена.