Неточные совпадения
— Ну, — сказал он им, когда они перестали смеяться. — Стоило из-за этого убивать друг друга?
Если бы я не подал вам совета объясниться хладнокровно и обстоятельно, один из вас, быть может, через несколько дней лежал бы в сырой земле. Эх вы, юнцы! Знайте же раз навсегда,
что не стоит драться из-за женщины!.. Положим еще,
если бы из-за законной жены! Да и то…
— Завтра вечером, князь,
если вы не прочь. Мы войдем, когда княжна, верная своим привычкам, отошлет слуг, войдем так, как будто каждый из нас действует для самого себя лично, — украдкой, как двое влюбленных, желающих провести приятно время, тем более
что все это совершенная правда.
— Признаться откровенно, я считаю ошибкой с твоей стороны упрямое желание скрыть от сына,
что мать его жива. Хуже будет,
если он узнает это от посторонних. И наконец, когда-нибудь да придется же тебе рассказать ему все…
От мысли о матери цесаревна невольно перенеслась к мысли о своем великом отце.
Если бы он встал теперь с его дубинкой, многим бы досталось по заслугам. Гневен был Великий Петр, гневен, но отходчив. Ясно и живо, как будто это случилось вчера, несмотря на протекшие полтора десятка лет, восстала в памяти Елизаветы Петровны сцена Петра с ее матерью. Не знала она тогда, хотя теперь догадывается,
чем прогневала матушка ее отца.
Он был принят ею и ее мужем так нелюбезно,
что его самолюбие было этим задето и он решил тогда же отомстить за этот прием,
если к тому представится случай.
Елизавета Петровна, со своей стороны, не замедлила высказать,
что она тронута тем,
что король желает для нее сделать, и, руководимая живейшею признательностью, ни минуты не замедлила бы ее высказать, взяв бы на себя честь написать его величеству,
если бы соображения, которым она оказывается подчиненной, не лишили бы ее средств к тому.
Тем скорее она поспешит вознаградить за упущенное,
если дела примут счастливый оборот; ни о
чем тогда не будет заботиться сильнее, как о том, чтобы всю свою жизнь представлять доказательства своей благодарности королю.
В мае 1741 года Шетарди приказано было объявить графу Остерману,
что он прервет всякое сношение с русским правительством,
если ему не будет дозволено представить свои верительные грамоты самому царю.
Этим она намекала на герцога Голштинского, сына Анны Петровны. Линар разузнал через своих тайных агентов,
что против Брауншвейгского дома более всех интригует маркиз Шетарди. Он сообщил Анне Леопольдовне обо всех происках маркиза и советовал арестовать Шетарди,
если она не решалась что-либо предпринять против Елизаветы Петровны.
Правительница была окружена шпионами, подкупленными великой княжной. Одна из камер-юнгфер Анны Леопольдовны, услыхав сказанное графом Линаром, передала его слова Елизавете Петровне, которая предупредила маркиза де ла Шетарди, и он тотчас же громко заявил во дворце,
что если кто-нибудь отважится посягнуть на его личность, то он вышвырнет посягнувшего из окна.
Выражение лица цесаревны, ее голос свидетельствовали о чрезвычайном волнении. Маркиз видел,
что она не в состоянии далее скрывать свои намерения и терпеливо ждать развязки. Зная непостоянство и неустойчивость Елизаветы Петровны, он понимал,
что, рискнув всем в первую минуту, она могла погубить все дело минутной слабостью. Он видел,
что ему необходимо поддерживать в ней мужество, и решился представить ей на вид,
что если борьба будет начата, то единственным спасением может быть успех.
Итак,
чем вы рискуете,
если даже ваш замысел не удастся?
— Я чувствую, — сказала она маркизу, — еще до сих пор подхваченной себя каким-то вихрем…
Что скажут теперь наши добрые друзья англичане? — с живостью перебила она себя. — Есть еще один человек, на которого мне было бы интересно взглянуть, — это австрийский посланник Ботта. Я полагаю,
что не ошибусь,
если скажу вам,
что он будет в некотором затруднении; однако же он не прав, потому
что найдет меня как нельзя более расположенной дать ему 30 тысяч подкрепления.
Тотчас вслед за тем в роще появились две девочки, которые поражали с первого взгляда своим необычайным сходством друг с другом. Всякий принял бы их за сестер-близнецов,
если бы разница в одежде не говорила,
что одна из них барышня, а другая служанка. Девочки были лет десяти.
Станислава Феликсовна страстно любила ребенка и знала,
что муж ни за
что не отдаст его ей,
если дело дойдет до развода.
— Не он один виноват в этом, — сказала она. — Я тоже строго веду свою девочку, но тем не менее она знает,
что у нее есть мать и
что она дорога ей. Осип же не может сказать того же о своем отце, он знает вас только со стороны строгости и неприступности,
если бы он подозревал,
что в глубине души вы обожаете его…
Я не поставила их вам в вину, вы знаете это: мы, несмотря ни на
что, остались друзьями, и
если теперь вам нужно мое содействие или совет — я готова.
— Я не упрекаю тебя, потому
что ничего не запрещал тебе в этом отношении; вопрос об этом пункте никогда даже не поднимался между нами. Но
если дело зашло так далеко, я должен нарушить молчание. Ты считал свою мать умершей, и я допустил эту ложь, потому
что хотел избавить тебя от воспоминаний, которые отравили мою жизнь: по крайней мере, твоя молодость должна была быть свободна от них. Это оказалось невозможным, а потому ты должен узнать теперь правду.
— Ты не хочешь говорить? Может быть, ты получил приказание молчать? Все равно, твое молчание говорит мне больше,
чем слова; я вижу, какое отчуждение ко мне уже успели тебе внушить, ты будешь совсем потерян для меня,
если я предоставлю тебя этому влиянию еще хоть ненадолго. Встречи с матерью больше не повторятся, я запрещаю их тебе; ты сегодня же уедешь со мной домой и останешься под моим надзором. Кажется ли тебе это жестоким или нет — так должно быть, и ты будешь повиноваться.
— Ты мое единственное дитя, Осип! Единственное,
что мне осталось от мечты и счастья, которые исчезли, как сон, а взамен явилось разочарование и горечь. Тогда я многое потерял и все вынес; но
если бы мне пришлось потерять тебя — я не перенес бы этого.
— А
если бы так! — воскликнул юноша совершенно вне себя. — Лучше погибать на свободе,
чем продолжать жизнь в такой неволе! Для меня служба — цепи, рабство…
— У тебя нет более выбора, потому
что ты уже на службе и принял присягу; горе тебе,
если ты забудешь это!
Сначала ты должен получить офицерский чин и в качестве офицера исполнить свой долг, как и все твои товарищи, когда же ты достигнешь совершенных лет, я уже не буду иметь власти над тобой — выходи,
если хочешь, в отставку, но для меня известие о том,
что мой единственный сын уклонился от военной службы, будет смертельным ударом.
—
Что так пугает тебя в этой мысли? Ведь ты только пойдешь за матерью, которая безгранично тебя любит и с той минуты будет жить исключительно тобой. Ты часто жаловался мне,
что ненавидишь военную службу, к которой тебя принуждают,
что с ума сходишь от тоски по свободе;
если ты вернешься к отцу, выбора уже не будет: отец неумолимо будет держать тебя в оковах; он не освободил бы тебя, даже
если бы знал,
что ты умрешь от горя.
Елизавета Петровна начала с объявления,
что она останется девицей, а наследником назначает своего племянника, сына Анны Петровны, который тотчас же был выписан из Голштинии и обращен в православие под именем Петра Федоровича. Это был тот самый «чертушка», который,
если припомнит читатель, смущал покой Анны Леопольдовны.
Придворные не замедлили вывести из этого свои заключения. Стали говорить,
что,
если граф Разумовский приблизил к себе Бекетова, это сделано с целью противопоставить его молодому камер-юнкеру Шувалову, так как бывший кадет обратил на себя особенное внимание государыни.
Скука этой жизни, кажущаяся невыносимой со стороны, не ощущается теми, кто втянулся в нее и для которых она представляется именно такой, какой должна быть жизнь. Иной жизни они не знают и не имеют о ней понятия. Жизнь для них заключается в занятиях, приеме пищи и необходимом отдыхе.
Если им сказать,
что они не живут, а прозябают, они с удивлением покачают головой, признавая его не в своем уме.
И вдруг известие о приезде молодого князя Лугового открыло для материнской мечты новые горизонты.
Что,
если повторится с ее дочерью судьба ее, Вассы Семеновны? Быть может, и Людмиле суждено отыскать жениха по соседству. Быть может, этот жених именно теперь уже находится в дороге.
«
Что,
если через сто лет это повторится…» — мелькнуло в ее уме.
— Да, мама, представляла… Ведь когда ты мне сказала,
что было бы хорошо,
если бы князь мне сделал предложение…
Что,
если он пожелает видеться с ней и даже расскажет ей об ее происхождении?
Мы видели, к какому настроению души бывшей подруги княжны привело это изменение ее положения.
Если княжна Людмила недоумевала относительно состояния духа ее любимицы, то от опытного глаза княгини не укрывалось то, как она выражалась, «неладное»,
что делалось в душе Татьяны.
«
Если она, Татьяна, теперь так ведет себя, то
что будет,
если она узнает свое настоящее происхождение? Надо поговорить с Никитой… Архипыч не сумеет, хоть и сказал он «будьте без сумления, ваше сиятельство», в этом мало успокоительного… Самой лучше… Покойнее будет…»
— А
что,
если княгиня отдаст ее отцу и она должна будет поселиться в Соломонидиной избушке, к которой с детства вместе с княжной она питала род суеверного страха?
«А
что,
если все действительно сделается так, как он говорит, — неслось в голове Тани, — и тогда она успокоится, она жестоко будет отомщена. И
чем она хуже княжны Людмилы? Только тем,
что родилась от дворовой женщины, но в ней, видимо, нет ни капли материнской крови, как в Людмиле нет крови княгини Вассы Семеновны. Недаром они так разительно похожи друг на друга. Они дочери одного отца — князя Полторацкого, они сестры».
«А
если это возможно?
Если адский план, придуманный Никитой, действительно осуществим?
Что тогда?»
— А
что если там действительно окажутся они? — упавшим голосом спросила княжна.
— Почему смутит? — возразил князь. —
Если там не найдут ничего, кроме старого хлама, в
чем я почти уверен, то никакого смущения не будет, уничтожится лишь повод к суеверию.
—
Если… Хорошо, допустим,
что там найдут тех, о которых говорит старая сказка, то и тогда я совершаю этим далеко не дурное дело. Они оба искупили свою земную вину строгим земным наказанием, за
что же они должны быть лишены погребения и кости их должны покоиться без благословения в этом каменном мешке? Вы, как служитель алтаря, батюшка, можете осудить их на это?
Князь поставил вопрос, совершенно им неожиданный и непредвиденный. Действительно,
если внутренность беседки не подтвердит сложившейся о ней легенды, то уменьшится один из поводов людского суеверия,
если же там на самом деле найдутся останки несчастных, лишенных христианского погребения, то лучше поздно,
чем никогда исправить этот грех. Ни против того, ни против другого возражения молодого князя не мог ничего ответить отец Николай как служитель алтаря. Потому-то он и умолк.
— Слушаю-с, ваше сиятельство! — с дрожью в голосе отвечал слесарь и быстро, как бы чувствуя,
что если он остановится, то не решится на такое дело, бросился к двери беседки.
Так решил князь. Это решение не только совершенно успокоило его, но даже окрылило надежды на радужное будущее.
Если действительно предок его вышел из гроба и явился к нему, то, несомненно, из его слов можно заключить,
что он не очень рассержен за нарушение им, князем Сергеем Сергеевичем, его векового заклятия. Иначе он был бы грозней, суровей и не предостерегал бы его от беды, которая висит над головой любимой им девушки.
— Может быть, это и интересно, но я ни за
что не пойду туда… Идите вы,
если хотите, я посижу здесь и подожду вас, вечер так хорош…
— Нет, нет…
Что же тут обидного,
если я сама…
«
Чего ей не радоваться…
Если мы поедем в Петербург, я возьму ее с собою, — мелькнуло в голове княжны Людмилы Васильевны, — ей там будет веселее в большом городе».
— Я к тому это спрашиваю,
что,
если бы кто-нибудь тебе нравился, я бы сейчас сказала маме и ты тоже была бы невестой, как и я.
— А
что,
если действительно княжна Людмила полюбила его только потому,
что жила в глуши, без людей, без общества? Нельзя же в самом деле считать обществом тамбовских кавалеров…
— Ну, ты действительно влюбился до сумасшествия! — воскликнул граф Свиридов. — На тебя даже нельзя и обижаться. За кого же ты меня принимаешь,
если думаешь,
что я способен, даже при полной возможности, отбить невесту у приятеля.
—
Если дела, то я не хочу тебя задерживать, тем более
что теперь со мной невесело, — грустно отвечал князь Сергей Сергеевич.
Так и теперь! Разве он может быть спокойным хотя минуту? Может ли быть он уверен,
что если не злодей, то сама смерть не отнимет у него дорогую жизнь его невесты, потрясенной, видимо, и нравственно и физически? Перед ним восставал образ княжны Людмилы в траурном платье, какою он видел ее сегодня утром.