Неточные совпадения
Было ли
это следствием его происхождения от колена Левитова (отец его, хотя и был лютеранином, но происходил из немецких евреев), или
же он был просто продуктом современного жидовствующего веяния времени? Решить
этот вопрос затруднительно. Отец его, бедный учитель музыки, упорно отрицал свое семитическое происхождение. Сын
же, наоборот, громко заявлял, что с большим удовольствием готов причислить себя к потомкам Израиля, чем к утопающей в своем глубокомыслии немецкой нации.
«Жениться!» — мелькнуло в голове Ликолая Леопольдовича, но он тотчас
же отбросил
эту мысль. Не то, чтобы он не хотел продавать себя. Ничуть. Он продал бы себя даже по фунтам, если бы
это было возможно. Он боялся продешевить себя.
— Напрочь отказал; помилуйте, два года подряд одна и та
же история. Возьмет учителя для сына, заведет с ним шуры-муры. Муж, выживший из ума старик, делает в деревне скандалы, да еще приезжает сюда объясняться. Вы, дескать, рекомендовали студента, а он увлек мою Зизи.
Это Зизи-то,
эту старую бабу увлек… Комикс…
— Об
этом нечего и думать;
это значит на первых
же порах испортить себе карьеру. Обстановка и внешность для адвоката первое дело. Без
этого закрывай лавочку.
— Вот княгина Шестова все просит рекомендовать ей учителя, но не вас
же я ей рекомендую… Она просто ищет себе любовника, а какой
же порядочный человек на
это согласится…
«Нужно подделаться к старику и сделаться его поверенным. Если
же он умрет (поскорей бы) — крупное утверждение в правах наследства, управление делами и именьями, можно даже жениться…
Это худший исход… но все-таки».
Княгиня вставала в два часа дня и пила утренний чай в голубой гостиной, муж
же в
это время уже обедал.
— Все
же, — ораторствовала Ольга Петровна в салонах губернских дам, — она наша, из бюрократии (Ольга Петровна никогда не говорила чиновник, а заменяла
это слово словом бюрократ), дочь надворного советника, ведет себя уже с полгода прекрасно, скромно, а если что и было там, а l'étranger… ca ne nousregarde pas…
В минуты
же какого-нибудь расстройства, потрясения, или глубокой задумчивости, глаза
эти направлялись на одну точку и приобретая вид стеклянных, делались страшными. В минуты
же раздражения в них быстро мелькал какой-то зеленый огонек.
По выходе
же из
этого пансиона, княжна Маргарита Дмитриевна засела за книги — пополнять недостатки, по ее мнению, пансионского образования, а затем укатила в Москву и Петербург, где была на каких-то высших курсах.
В
этой погоне за знанием, в
этом искании женского самостоятельного труда были, как и в остальных ее поступках та
же порывистость, то
же непостоянство.
С больными
же крестьянами орудовал приезжавший с ним фельдшер. Особенное свойство Августа Карловича было то, что он часто допивался до красной собаки и
это было уже высшим пунктом его опьянения.
Помещение
же княгини, напротив, страдало всеми
этими недостатками и напоминало собою будуар модной кокотки высшего полета.
— Чем
же это ты недоволен мной?
Составив себе такое лестное о нем мнение, она вдруг услыхала от него высказанную им смело, беззастенчиво и откровенно мысль о настоящем жизненном идеале, мысль с недавних пор появлявшуюся и у нее в уме, но которую она гнала от себя, боялась не только высказать ее, но даже сознаться в ней самой себе. Он
же,
этот недюжинный человек, высказывал ей прямо, открыто, как нечто вполне естественное, как свой всесторонне обдуманный жизненный принцип.
Страстная
же натура, она хотела жить, а жизнь не давала ей
этой жизни.
— Он есть, — уклончиво отвечал он. — Ваш
же путь, путь труда, самообразования, борьбы — химера. Он выдумка людей, сидящих в роскошных кабинетах и проедающих наследственные капиталы, нажитые их отцами и дедами более реальным путем, ничуть не похожим на рекомендуемые фантазерами-внуками,
этими сибаритами в жизни, науке и искусстве.
О чем шептались
эти вековые старожилы княжеских владений? Вспоминали ли они в тихой беседе свежую в памяти их одних повесть минувших лет? Сравнивали ли они прошедшее с настоящим, давая ему надлежащую оценку, или
же, одаренные даром прозрения, с ужасом перешептывались о грядущем?
—
Это относительно. Вы, собственно говоря, спрашиваете об
этом из сиятельного любопытства вообще, или
же для себя? — серьезным тоном спросил он в свою очередь.
— Значит, на вашу долю придется пятнадцать. Разве
это деньги? Мы с вами еще не жили, нам хочется жить. На сколько нам их хватит? А между тем, жизнь манит своими соблазнами. Ими пользуются другие под нашим носом. Почему
же не мы? Деньги
эти пройдут быстро, наступит безденежье, и картина окажется верна.
— А можете и не ездить, такая
же будете, — вышел в
это время из кабинета князь, находившийся с самого раннего утра в дурном расположении духа. — Стану ли я для всяких ваших проходимиц или, как они теперь называются, курсисток дорогих лошадей гонять. Заведите своих да и катайтесь сколько угодно.
— Не не могу
же я уверить тебя, что мне приятно
это видеть.
Положим, на самоубийство будет похоже мало, но, приняв во внимание, что Сергей Павлович Карамышев так
же много смыслит по следственной части, как я в китайском языке, да и остальные ваши местные жрецы Фемиды довольно убоги — я полагаю, что они, за отсутствием мотивов для отравления князя посторонним лицом, поспешат покончить
это дело именно в
этом смысле.
Говорил
же он все
это для княжны Маргариты, желавшей всеми силами души своей лишить сестру наследства, которое являлось смертельным для нее оскорблением.
— Кто
же должен исполнить
это, то есть влить опиум? — после некоторый паузы спросила княжна.
Штофная темно-синяя мягкая мебель и такие
же занавески на окнах, темные обои придавали ей мрачный вид, и единственным светлым пятном на
этом темном фоне выделялась постель княжны, покрытая белоснежным тканьевым одеялом с целою горою подушек.
Виновник
же тревоги и печали
этих трех совершенно разнородных женщин был уже далеко и думал о них, но совершенно иначе, нежели они, каждая порознь, об
этом воображали.
Дом князя Дмитрия Павловича был весь виден с
этой скамейки. Он выделялся среди других строений, несмотря на мрачную дикую окраску, своим уютным, приветливым видом. Стекла его пяти окон с зелеными ставнями были замечательно чисты и ярко блестели на солнце. За большими, окрашенными в такую
же, как и дом, краску, отворенными настежь воротами виднелся усыпанный песком двор, содержавшийся в идеальной чистоте. Со двора направо, в дом вело парадное крыльцо, обтянутое чистой парусиной.
— Что
же это я говорю с вами, а не прошу сесть! Садитесь, пожалуйста!
— Записал
это я ему на бумажке мою фамилию и отправил, сказав, что тут
же и подожду его. Парень пошел. Смотрю, а Артур все стоит. Сел
это я на опушке, трубочку закурил, потом прилег, не идет мой парень назад. Соскучился я и вздремнул, с час с места таки проспал. Парень мой вернулся, разбудил.
— Да-с, два часа, или около
этого. Как
же это ничего особенного? — налетел на него Кругликов.
Пошли на болото и что
же? Собака скелет и дупель — скелет. Вот
это стойка! — засмеялся Гиршфельд.
Она не могла простить ему, что ее, хотя им и не достигнутую, хотя его от себя и оттолкнувшую, он решился променять, и на кого
же? На сестру, на
эту кисейную аристократку.
— У меня есть на
это свои причины, я их, конечно, объясню тебе. Теперь
же поверь мне на слово, что они основательны.
— Отворять без надлежащей власти неудобно. Мы не знаем, что встретим в кабинете. Что
же касается до помощи, то если
это продолжается со вчерашнего, вечера, то какой-нибудь час не составит разницы — становая квартира в пяти верстах… — отвечал Гиршфельд.
Тут
же вертелась и знакомая нам Стеша, все еще продолжавшая настаивать, что все
это одна пустая прокламация, и что князь живехонек и здоровехонек.
Несомненно было одно, что или в кабинете что-нибудь случилось, или
же на самом деле князя не было в нем, так как иначе
этот шум непременно разбудил бы его и он прекратил бы его немедленно одним своим появлением с традиционным арапником.
По закону
же, если завещание будет признано недействительным, ты получаешь свою вдовью часть из имении и капиталов и становишься естественною онекуншей твоего сына —
это выйдет много больше и лучше.
Карамышев решил вечером
же приступить к допросу свидетелей. Гиршфельд предложил для
этого свое помещение.
Когда
же он говорил свои вдохновенные речи,
это лицо становилось положительно красивым.
— Кто
же надоумил
этих барынь вложить такую уйму денег в
этот банк?
В поставленных по редакции Левицкого вопросах не оказалось состава преступления, что потом и признал сенат по жалобе того
же Левицкого. Дальше
этого идти было некуда.
— Ничуть не обратился в бегство, — захрипел в ответ Левицкий, — я поехал в гостиницу закусить и послать лакея узнать, чем кончилось дело. Когда
же он возвратился и сказал мне, что подсудимую оправдали, я дал ему рубль на водку, чтобы он не подумал, что я
этим недоволен.
Кроме того, у него было много занятий по клинике и громадная практика. Не мог
же он с ней терять время, драгоценное для его больных. Он недавно ей сказал
эту жестокую фразу. Она нашла ее справедливой.
— В физиологии, как в науке о теле, о материи, едва ли можно искать подтверждения
этого явления чисто нравственного мира. Вообще
же можно сказать лишь одно, что первые впечатления юности всегда сильнее и продолжительнее в последующие годы.