Неточные совпадения
— О, да вот вы какой… шалун! — игриво произнесла Зинаида Павловна, и вырвав руку, которую
тот все еще
продолжал держать в своей, фамильярно ударила его по руке.
— Именно какое дело? —
продолжал он. Если ты думаешь, что в наших отношениях не играет роль с моей стороны никакое чувство, если ты полагаешь, что мизерною подачкою в Москву ты купила меня,
то поздравляю тебя с такою победою, а себя с таким твоим лестным мнением о моей особе.
Николай Леопольдович подвинулся ближе к княгине.
Та продолжала играть его волосами и восторженно глядела на него.
— Это и сделало
то, что я с большим нетерпением ожидал удобной минуты вам представиться! —
продолжал он.
— Что же
продолжать? Оно окончено? — уставился на него
тот.
— Я бы просил тебя так на будущее время не обмолвливаться, если ты хочешь
продолжать вести со мной наше дело! —
тем же резким тоном заметил он.
Потеряв таким образом большую часть своего состояния, княгиня, несмотря на
то, что Николай Леопольдович, верный своему слову,
продолжал выдавать ей крупные суммы по первому ее требованию, оплачивал баснословные счета всех ее поставщиков, не делая даже ни малейшего намека на желательное уменьшение ее бешеных трат, все-таки стала беспокоиться и внимательнее следить за действиями своего поверенного и с видимым колебанием, но пока еще без явного протеста подписывала опекунские отчеты.
Несмотря на
то, что прошло уже более недели со дня катастрофы, княгиня все
продолжала переживать ее малейшие подробности и испытывала жгучие боли от растравляемой ею самою раны оскорбленного самолюбия.
Николай Леопольдович, между
тем, вместе с князем Владимиром
продолжал жить в Т., улаживая дело с дворянской опекой.
В отношениях ее к Гиршфельду не изменилось ничего: она
продолжала держать его в почтительном отдалении, считая совершенно достаточным
ту честь, которую она оказывает ему, позволяя разыгрывать относительно нее роль тароватого содержателя.
Сын Константин, перебывавший во всевозможных учебных заведениях, нигде не окончил курса, и хотя ему уже давно минуло гражданское совершеннолетие, все еще
продолжал сидеть на шее своей маменьки, в ожидании места, занимаясь кой-какими частными делами и мелким комиссионерством, с грошевым заработком, который, и
то весьма редко, доносился им до дому, а обыкновенно оставлялся в
тех или других злачных местах Петербурга.
— Вам, надеюсь, знакомы эти документы? — подал
тот ему пачку векселей. — Возьмите и просмотрите, все ли тут? Чего вы боитесь? Надо было бояться выдавать их, —
продолжал он, видя, что сын, совершенно растерявшись, стоит опустя руки.
— Если ваше дело касается этого князя, — иронически подчеркнула она последнее слово,
то я…
то мы можем кончить нашу беседу… А впрочем, я дала слово князю Сергию вас выслушать.
Продолжайте, я слушаю…
— А позвольте вас спросить, — хладнокровно, между
тем,
продолжал Савицкий, — вы лично сами сильно заинтересованы в этом добром деле?
— А значит это, государь мой, что не следует забывать благоприятелей… — с
тем же гадким смехом
продолжал Николай Ильич.
Все петербургские «светила медицинского мира» перебывали у постели больного и
продолжали ежедневно посещать его, но не могли сказать ничего утешительного княгине, откровенно заявляя, что исход болезни ее мужа несомненно смертельный, и лишь можно поддерживать, и
то сравнительно недолгое время, угасающую жизнь.
Со скрежетом зубовным
продолжал выдавать Николай Леопольдович требуемые князем суммы, находя несвоевременным и опасным начать с ним играть в открытую, хотя, к ужасу своему, видел, что его несгораемый шкаф пустеет не по дням, а по часам, и не далеко
то время, когда прекратить содержание князя принудит его необходимость.
— Надо совсем оставить жену,
тем более, что у ней есть отдельный паспорт, я буду
продолжать выдавать им с Деметром по сто пятидесяти рублей, а ваше содержание приму на свой счет. Для спасения вас от позора не постою за лишним расходом. Да и на что вам она?
— Князь меня не так понял. Когда он сделал мне предложение, я сказала ему, что могу дать
тот или другой ответ только вашему сиятельству, если вы от его имени явитесь просить моей руки… — с явной насмешкой в голосе
продолжала Пальм-Швейцарская.
— Словом, вы чураетесь меня, как прокаженной, — медленно
продолжала Александра Яковлевна, — и если явились ко мне выразить ваше согласие на брак с вашим сыном и даже просите моей руки,
то это только потому, что я сумела сделать для вашего сына вопрос обладания мною вопросом жизни и смерти. Ко мне приехала не княгиня Гарина, а мать, не желающая потерять своего единственного сына и выбравшая между его смертью и женитьбой на актрисе из этих зол меньшее.
«Пустяки!» — гнал он от себя тревожные мысли, но все таки
продолжал понемножку прикармливать Шестова и Зыкову, заставляя их давать у следователя
те или другие показания.
— Он не может отказать в уплате во документу, —
продолжал он далее развивать свою мысль, — можно, наконец, пугнуть его
тем, что я продам его Розену. Ты и пугни!
— Я уже распорядился послать за Николаем Николаевичем. Он напишет прошение, конечно изменив почерк, а Василий Васильевич подпишет, —
продолжал, между
тем, Антон Максимович.
Неточные совпадения
— И так это меня обидело, —
продолжала она, всхлипывая, — уж и не знаю как!"За что же, мол, ты бога-то обидел?" — говорю я ему. А он не
то чтобы что, плюнул мне прямо в глаза:"Утрись, говорит, может, будешь видеть", — и был таков.
Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные, если они и после
того продолжали жить,
то они обязаны были этим только
тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совершенно от них не зависящим, а потому и неотвратимым.
Дело в
том, что она
продолжала сидеть в клетке на площади, и глуповцам в сладость было, в часы досуга, приходить дразнить ее, так как она остервенялась при этом неслыханно, в особенности же когда к ее телу прикасались концами раскаленных железных прутьев.
— И будучи я приведен от
тех его слов в соблазн, —
продолжал Карапузов, — кротким манером сказал ему:"Как же, мол, это так, ваше благородие? ужели, мол, что человек, что скотина — все едино? и за что, мол, вы так нас порочите, что и места другого, кроме как у чертовой матери, для нас не нашли?
Но когда дошли до
того, что ободрали на лепешки кору с последней сосны, когда не стало ни жен, ни дев и нечем было «людской завод»
продолжать, тогда головотяпы первые взялись за ум.