Неточные совпадения
В то лето, когда в усадьбу князей Шестовых ехал новый, приглашенный
к князю Владимиру, учитель Николай Леопольдович Гиршфельд, княжна Маргарита Дмитриевна Шестова, племянница князя Александра Павловича, гостила, как нам известно со
слов княгини, в усадьбе.
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь не признаваться в ней даже самой себе, объясняя свои поступки, для которых эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными и даже высокими мотивами, как желание учиться, любовь
к ближним и тому подобное, а между тем, с другой, чувствовала, что эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует своего удовлетворения, и «годы», выражаясь
словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
Не ускользнула от него и нежная любовь
к молодому другу дома, прорывающаяся в
словах и взорах княжны Лиды.
— Что вы там ни говорите, барон, про своего Арапа, собака, нет
слов, хорошая, но до моего Артура ей далеко. На вид она у меня не мудреная, по душе скажу, даже и порода не чиста, но ума палата, да не собачьего, сударь вы мой, а человеческого ума. Не собака — золото; только не говорит, а заговорит — профессор. Вы что это, господин ментор, в усы смеетесь, или не верите? — обратился он
к Гиршфельду.
Прелестное заплаканное личико, озаренное улыбкой счастья, более красноречивой, нежели всякое согласие, выраженное
словами, приблизилось
к его лицу.
С этими
словами Николай Леопольдович встал и присоединился
к гостям, окружавшим княгиню.
Карнеев положительно растерялся.
Слово «люблю», хотя и сказанное в наивном детском смысле, сразу перевернуло все его мысли. Кровь бросилась
к нему в голову. Он был на волосок от признания, но опомнился и сдержался.
Тем временем Иван Павлович в своем кабинете передавал наскоро в коротких
словах Вознесенскому грустную повесть княжны Лиды, его чувство
к ней, не скрыл и последнего, предсмертного, как он назвал, ее поцелуя.
Сила воли, звучавшая в каждом
слове этого приходящего
к Богу по воле Бога человека, ручалась, что он все перенесет, все преодолеет.
Хотя ему не пришлось ничем убедиться, что Константин Николаевич каким-нибудь лишним
словом выдал известную ему тайну успеха его карьеры, но все-таки эта тайна в руках недружелюбно относившегося
к нему уважаемого в Москве лица пугала его.
— Так ты думаешь, безумная, что я из любви
к тебе пойду на каторгу? — начал он, отчеканивая каждое
слово.
Проводив накануне сына за границу, удалив его от опасности, оградив от неизбежного, по ее мнению, падения и позора,
словом — исполнив долг матери, княгиня поехала
к обедне, дабы сосредоточиться в молитве и достигнуть забвения происшедшего и найти силы для хладнокровного, беспристрастного осуждения виновной; но в благоговейной обстановке храма ее не покидало воспоминание ряда безобразных картин пережитого.
Александра Яковлевна пододвинула
к кровати табурет, села и начала свой рассказ. Она откровенно передала баронессе свой роман с князем Виктором, умолчав, конечно, о том, что она сама увлекла его, а напротив, изобразив себя жертвой хитросплетенного молодым князем соблазна. Рассказала известные нам сцены с княгиней. Не скрыла и тайны своего происхождения и сцены у постели умирающего князя Ивана и, наконец, последние
слова его о пакете ео стотысячным наследством, скрытым и присвоенным князем Василием.
— Не возьмете ли вы меня
к себе в… камеристки?.. — с трудом выговорила Александрина последнее
слово.
Николай Леопольдович не обратил на ее
слова внимания и убежал
к гостям.
Хотя он и высказал княжне, что не боится ее показания о соучастии, но это была только угрожающая фраза, в душе же он хороша понимал, что малейшее неосторожное
слово о нем при допросе поведет
к привлечению его
к следствию, при котором всякая мелочь может вырасти в грозную улику, да и самое показание о нем княжны, при ее чистосердечном сознании, при отношениях его
к семье Шестовых, явилось бы сильным доказательством против него.
Он, кроме того, любит ее, эту неожиданную мстительницу, одним
словом повергнувшую его
к своим ногам; любить так, как только может он, Гиршфельд, любить женщину, соблазнительную по внешности и вдруг ставшую для него недосягаемой. Эта недосягаемость сразу превратила в нем желание обладать ею в дикую, безумную, нечеловеческую страсть. Он ясно сознавал невозможность заглушить в себе это роковое чувство.
Прослужив несколько лет у такой барыни, как княгиня Зинаида Павловна Шестова, Стеша привыкла
к довольству, приобрела известного рода лоск в обращении и была барыней в полном смысле этого
слова.
Последний, несмотря на то, что Виктор не говорил ему ни
слова о своих отношениях
к Александре Яковлевне, был вполне убежден, что у его друга Гиршфельда, со времени пребывания Гарина в Москве, выросли рожки. Это льстило самолюбию учителя: он радовался успехам своего ученика.
Княгиня в коротких
словах передала князю о сватовстве князя Владимира Шестова и о замеченной ею антипатии ее дочери
к претенденту.
«Для тебя, божество мое, принес я все эти жертвы, принесу, если понадобится, еще большие, отдам самую жизнь. Найдешь ли ты, что теперь я хотя частью искупил свою вину перед тобой, подаришь ли хоть ласковым
словом, когда я явлюсь
к тебе, быть может, изгнанный из родной семьи, покинутый всеми, одинокий, бездомный!..»
— Князь Сергий, — так называла она старичка-сановника, — убедил меня принять и выслушать вас, хотя и не в моих правилах принимать незнакомых; для деловых же разговоров у меня есть главноуправляющий моими имениями, но как из полученного мною вашего письма, так и из
слов князя Сергия, я
к удивлению моему узнала, что дело касается будто бы славы моего рода, моей фамильной чести…
Слово, в данном случае
к счастью, быстро перешло в дело, и энергичные хлопоты увенчались успехом.
Я, не дожидаясь подходов с ее стороны, выпалил ей, что явился
к ней с просьбою, чтобы она подала прошение о взятии вас под опеку за расточительность, что я решился на этот шаг, блюдя ваши интересы и ограждая славу и блеск рода князей Шестовых, наплел ей турусы на колесах,
словом ошеломил ее.
Наконец, в Москву
к Савицкому полетала телеграмма с условленным заранее
словом: «посылайте».
Последние
слова она произнесла совсем уже ослабевшим голосом, шатаясь отступила
к креслу и буквально упала в него. Князь Виктор сунул в карман револьвер, быстро опустился перед ней на колени и стал целовать ее похолодевшие руки, обливая их горячими слезами.
— Но только, чтобы это было тайной между нами, возьми с нее
слово, никому не говорить о моем
к ней визите.
Князь остолбенел и поглядел на мать помутнившимся взглядом. Зоя Александровна в коротких
словах начала передавать ему перенесенную сцену. Она, впрочем, не окончила рассказа. Воспоминания о пережитом унижении были так свежи и потрясающи, что с ней сделался вторичный обморок, ее уложили в постель. Виктор машинально отправился
к себе в кабинет.
По возвращении домой он был много сговорчивее вчерашнего, и Зыковой не стоило особенного труда уговорить его поехать мириться с Николаем Леопольдовичем. Примирение состоялось в тот же вечер. Князь не сказал ему ни
слова о возможном аресте, так как иначе он должен был рассказать о своем визите
к барону, тем более, что Гиршфельд именно и просил его не перебегать уже более на сторону опекуна.
Николай Леопольдович в представленном ему последнем
слове просил присяжных обратить внимание на его семейное положение, на отсутствие всяких средств
к жизни, на более чем годичное заключение.
Николай Леопольдович похудел, как-то осунулся, даже поседел немного,
словом изменился физически, нравственно же, видимо, был бодр. Он был почти весел. Было ли это в силу того, что он уже свыкся с своим положением, привык
к мысли об ожидающей его перемене жизни, надеялся ли, как его окружающие, или же был уверен, что с деньгами он не пропадет, даже превратившись коловратностью судьбы в архангельского мещанина. Вероятнее всего, что его укрепляла последняя мысль.
— Именно с повинною, верное
слово Антон Максимович молвил, — заплетающимся языком начал Луганский, — с повинною
к благодетелю!
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит
слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа
к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, //
К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних
слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой
к О…
к тому… //
К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни
слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он с трепетом
к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят.
Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях с ним молвит
слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина
к врачам, // Те хором шлют его
к водам.