Неточные совпадения
— Теперь я весь ваш, милейший, — подошел Константин Николаевич
к своему гостю. — Прием,
слава Богу, кончен: пойдемте завтракать.
— Вот, подлецы, не вовремя! Как ко мне карта
шла! С утра как карта
шла! — восклицал жрец Фемиды, ни
к кому в особенности не обращаясь.
— Остается только пожалеть, что не понимаешь. Всякая любовь должна соединяться с уважением. Ревность же
к первой, встретившейся на пути любимого человека смазливой девчонки доказывает неуважение
к нему. Как же ты решаешься
посылать за мною Стешу? Почему не ревновать и
к ней?
Наконец, она нервно тряхнула головой, как бы стараясь выбросить из нее неотвязные мысли, порывисто встала и нервною походкою сошла с террасы и
пошла по направлению
к «старому парку», любимому месту ее одиноких прогулок. Забившись в самую глушь, она села на скамейку и снова задумалась.
Красота молодой княжны, ее жажда самостоятельности, желание трудиться, быть полезной, не могли не произвести впечатления на юного идеалиста. С особенным увлечением беседовал он с нею долгие вечера. Он говорил о поэзии жизни, о любви
к ближним, об удовольствии сознания принесения пользы, о сладости даже погибели для пользы человечества, о мерзости проявления в человеческих поступках признаков корысти, о суете богатства, о
славе, об идеалах.
Не застав княжну на террасе, зная ее привычки,
пошел искать ее по аллеям «старого парка» и, как мы видели, предстал перед нею в ту минуту, когда она пришла
к роковому решению.
— Перестаньте балаганить! Это совсем
к вам не
идет, а преданы ли вы мне — это я еще увижу, но что не будете покорны, я это знаю, на это не рассчитываю и даже этого не желаю.
Ты, будто бы
идя в свою комнату, зайдешь в всегда отворенный кабинет и вольешь опиум, который стоит на письменном столе, около крайнего шкапчика, в коричневом пузырьке, в приготовленную на ночном столике рюмку, а затем пройдешь
к себе.
—
Пойдем, познакомишься, отличный человек, — обратился Карнеев
к Шатову.
—
Иди от меня, жалкий человек,
к твоей невесте, коли ты не в силах, несмотря на твою хваленую любовь, добыть меня! — вскочила с дивана и почти крикнула княжна.
Сбежавший вниз Карнеев застал княжну Лиду в глубоком обмороке. Бережно взял он на руки эту драгоценную для него ношу и быстро, мимо удивленных швейцара и лакея, понес ее
к себе наверх. Она не приходила в себя. Иван Павлович уложил ее на диван. Одного из слуг
послал за нашатырным спиртом в ученическую аптеку, а другого за бутылкой лучшего вина, всегда имевшегося в запасе в буфете столовой Константина Николаевича.
Проходя через кабинет, он вспомнил, что,
идя к больному, он невольно взглянул на то место, где висел портрет Лиды, который он теперь держал в своих руках, и удивился, что место было пусто — портрета не было — он не знал, что Шатов велел перенести его
к себе в спальню.
— Ты хорошо понимаешь сам, что я, несмотря на всю любовь
к тебе, не выйду замуж за дюжинного доктора. Ты должен сделаться знаменитостью. Ты — моя гордость. Я не хочу, связав тебя собой, помешать твоей
славе, отнять у науки ее лучшего работника, ее будущее украшение.
—
Пойдем в кабинет. Никого не принимать, — обратился он
к лакею, — я сейчас еду.
Входя в подъезд училища, у Николая Леопольдовича мелькнула мысль о той разнице, которая была в его настоящем визите и визите
к тому же Вознесенскому четыре года тому назад. Тогда он
шел за благодеянием, теперь он сам являлся благодетельствовать. Самодовольная улыбка мелькнула на его губах. Он небрежно кинул тому же швейцару училища...
Был одиннадцатый час утра. Солнце ярко светило с безоблачного неба, отражавшегося в гладкой поверхности чудного озера, на берегу которого стоял монастырь. Свежая травка и листва деревьев блестели как-то особенно ярко. В маленькой ближайшей роще, по направлению
к которой
шла княжна, пели пташки.
— Так ты думаешь, безумная, что я из любви
к тебе
пойду на каторгу? — начал он, отчеканивая каждое слово.
— Так вот до чего я дошла! — чуть слышно произнесла она, и губы ее искривились зловещей улыбкой. — Я, княжна Маргарита, была игрушкой этого бандита… Словно ничтожная тварь, я, не задумываясь,
шла от преступления
к преступлению в угоду этому выродку из жидов!.. Где же были мой ум, моя воля?.. Как могла меня так отуманить страсть
к этому каторжнику?.. Какой стыд, какой позор, какое унижение!..
Пароход и баржа
шли без всяких приключений. Наступил восьмой день плавания. Причалили
к последней перед Томском станции — Нарыму. Нарым — это маленький заштатный городишко Томской губернии. Он лежит в котловине, в полуверсте от берега реки Томи. С реки его трудно было бы и заметить, если бы колокольни двух церквей, да деревянная полицейская каланча не обличали его существования.
— Она умерла! — не своим голосом произнес Шатов и, выдернув свою руку из рук покойной, быстрыми шагами
пошел к выходу.
Последний тоже отличал ее от князька и княжен, во-первых из пренебрежения
к их аристократическому происхождению, которое молодой энтузиаст считал почему-то непременно соединяющимся с врожденным скудоумием, и даже при них очень любил распространяться о вредном влиянии каст на умственное развитие представителей, а во-вторых и потому, что Александрина была несомненно красивее обеих княжен, из которых Софи была совершенно бесцветная блондинка, и лишь Анюта обещала быть пикантной, темной шатенкой, что блистательно и исполнила, когда ей
пошел шестнадцатый год.
— Я
к тому, как оную особу принять! — вслух соображал Митрофан. — Если прислуга, то можно
послать пару в тележке, если же барыня, то коляску тройкой; если прислуга — поместить внизу, если же барыня — то наверху, в апартаментах ее сиятельства.
Сыну его, Вадиму,
шел семнадцатый год; он покончил с гимназическою премудростью на третьем классе, и никакие дисциплинарные меры не пробудили в нем дальнейшего стремления
к наукам.
«Они не
пойдут доносить на меня сами, не придут продавать мне свое молчание, но если от них потребуют показаний, они скажут правду, а эта правда для меня страшнее всякой лжи. Для следствия нужна только нить, а бусы улик нанижутся сами. Узнают и о моих отношениях
к Петухову и Гариновой; позовут и их; а кто знает, будут ли они молчать? Тому и другой я уже составил обеспеченное состояние. Нет, необходимо надо купить у Стешки эту бумагу».
— Ну,
пойдем в уборную
к «божественной»; я тебя представлю.
Такая неизменность дружбы Виктора Гарина
к отставному мужу его сестры имела причиной надежду перехватить у богача Шестова малую толику деньжонок, в которых князь Гарин очень нуждался. Он, тративший баснословные суммы на подарки Пальм-Швейцарской, платил громадные проценты растовщикам Петербурга и Москвы и, буквально, был в отчаянном положении. Страсть его
к «божественной» Александре Яковлевне не уменьшалась, а, напротив, росла не по дням, а по часам. Та искусно поддерживала ее,
идя к намеченной ею цели.
Он подделался всеми правдами и неправдами
к одному московскому старичку-сановнику, запросто бывавшему у графини, представил ему, что ее сиятельство настойчиво отказываясь уделить ему несколько свободных минут, делает это в ущерб
славы ее рода, которой грозит опасность померкнуть, и сановник убедил графиню принять неведомого радетеля ее семейной чести.
— Князь Сергий, — так называла она старичка-сановника, — убедил меня принять и выслушать вас, хотя и не в моих правилах принимать незнакомых; для деловых же разговоров у меня есть главноуправляющий моими имениями, но как из полученного мною вашего письма, так и из слов князя Сергия, я
к удивлению моему узнала, что дело касается будто бы
славы моего рода, моей фамильной чести…
Меблировка и убранство, как залы, так видневшихся далее комнат, были роскошны и современны, — только блестевший как зеркало паркет был видимо старинной работы и гармонировал один с глубокими амбразурами огромных окон,
к которым как-то даже совсем не
шли модные легкие драпри.
— Я вас отлично понимаю, скажу больше, я преклоняюсь перед вашим умом; такого человека, как князь, нельзя было и привязать
к себе иначе, как постоянным страхом потери, постоянною опасностью в любви, вы артистически выполнили вашу задачу, вы исправили неисправимого, вы привязали его
к себе, как собаку… За это вас честь и
слава! Но довольно… Всему есть границы, даже собачьему долготерпению… Вам, как умной женщине, следует это помнить.
Я, не дожидаясь подходов с ее стороны, выпалил ей, что явился
к ней с просьбою, чтобы она подала прошение о взятии вас под опеку за расточительность, что я решился на этот шаг, блюдя ваши интересы и ограждая
славу и блеск рода князей Шестовых, наплел ей турусы на колесах, словом ошеломил ее.
Наконец, в Москву
к Савицкому полетала телеграмма с условленным заранее словом: «
посылайте».
Приведя в порядок свой туалет в гостинице «Славянский Базар», Николай Леопольдович
послал с посыльным коротенькую записку Петухову, в которой просил его быть у него
к пяти часам вечера по очень важному делу, а затем с замиранием сердца помчался в Петровские линии
к Александре Яковлевне Пальм-Швейцарской. Та приняла его, по обыкновению, в соблазнительном неглиже, но оно на этот раз не произвело на него ни малейшего впечатления.
—
Пойдем к отцу! — вывела его из задумчивости княгиня.
— Я
пойду сама, силой ворвусь
к нему и выпрошу у него за тебя, дурака, прощение! — добавила она после некоторой паузы и стала одеваться.
Время
шло. Стоявшие на громадной тумбе из черного мрамора великолепные бронзовые часы показывали уже пять минут третьего. Александра Яковлевна не отходила от зеркал, впиваясь в них взглядом. Вот несколько карет проехало мимо, у подъезда же остановились извозничьи сани и из них вышла высокая барыня с лицом, закрытым густою черною вуалью. Извозчик медленно отъехал. Отчасти по фигуре, но скорее инстинктивно, она узнала в подъехавшей княгиню. Вся кровь бросилась ей в голову — она быстро ушла
к себе в будуар.
Весть о самоубийстве князя Гарина в квартире артистки Пальм-Швейцарской с быстротою молнии облетела весь дом. Старший дворник тотчас же распорядился
послать за полицией, которая и не замедлила явиться. Едва затворилась парадная дверь квартиры за вошедшими в нее помощником пристава и письмоводителем, как
к подъезду подкатила коляска Александры Яковлевны.
Последняя надежда Зыковой перехватить деньжонок у жены Гиршфельда рухнула. Она простилась с Николаем Леопольдовичем и уныло
пошла садиться в карету. Карета покатила. Подъехав
к роще, по опушке которой прогуливался Шестов, она остановилась. Князь Владимир отворил дверцу и быстро вскочил в карету.
— Да чтобы я
пошел теперь
к этой чухонской морде, — с азартом восклицал он. — Никогда!
Николай Ильич сам только урывками сидел за своим столом, перебегая от одной знакомой компании
к другой, такие знакомые ему компании восседали почти за всеми столами трактира, а затем, наскоро пообедав,
шел играть на биллиарде. О приглашенных он даже позабывал, зная, что половые знают порядки «петуховского стола».
За все это сотрудники любили и почитали Петухова, старательно работали для его газеты, многие не работали уже более нище, а посвящали ей все свои силы. Не было ли одною из причин колоссального успеха издания это отношение
к нему главных его участников? В результате у Николая Ильича от всего этого были одни громадные барыши и
слава тароватого издателя. Весьма понятно, что ему не от чего было быть в дурном настроении.