Неточные совпадения
Как
шел домашний костюм Обломова
к покойным чертам лица его и
к изнеженному телу!
Рукава, по неизменной азиатской моде,
шли от пальцев
к плечу все шире и шире.
Опять тот же прыжок и ворчанье сильнее. Захар вошел, а Обломов опять погрузился в задумчивость. Захар стоял минуты две, неблагосклонно, немного стороной посматривая на барина, и, наконец,
пошел к дверям.
Встретится ему знакомый на улице. «Куда?» — спросит. «Да вот
иду на службу, или в магазин, или проведать кого-нибудь». — «
Пойдем лучше со мной, — скажет тот, — на почту, или зайдем
к портному, или прогуляемся», — и он
идет с ним, заходит и
к портному, и на почту, и прогуливается в противуположную сторону от той, куда
шел.
Отец его, провинциальный подьячий старого времени, назначал было сыну в наследство искусство и опытность хождения по чужим делам и свое ловко пройденное поприще служения в присутственном месте; но судьба распорядилась иначе. Отец, учившийся сам когда-то по-русски на медные деньги, не хотел, чтоб сын его отставал от времени, и пожелал поучить чему-нибудь, кроме мудреной науки хождения по делам. Он года три
посылал его
к священнику учиться по-латыни.
— Ну, я
пойду, — сказал Тарантьев, надевая шляпу, — а
к пяти часам буду: мне надо кое-куда зайти: обещали место в питейной конторе, так велели понаведаться… Да вот что, Илья Ильич: не наймешь ли ты коляску сегодня, в Екатерингоф ехать? И меня бы взял.
— Ну, так черт с тобой! — отвечал Тарантьев, нахлобучив шляпу, и
пошел к дверям.
Он надел шляпу и
пошел к двери. Обломов мгновенно смягчился.
Мужики, поудалее, вооружились вилами и топорами и гурьбой
пошли к канаве.
Потом
шли к отцу, потом
к чаю.
После чая все займутся чем-нибудь: кто
пойдет к речке и тихо бродит по берегу, толкая ногой камешки в воду; другой сядет
к окну и ловит глазами каждое мимолетное явление: пробежит ли кошка по двору, пролетит ли галка, наблюдатель и ту и другую преследует взглядом и кончиком своего носа, поворачивая голову то направо, то налево. Так иногда собаки любят сидеть по целым дням на окне, подставляя голову под солнышко и тщательно оглядывая всякого прохожего.
Когда нянька мрачно повторяла слова медведя: «Скрипи, скрипи, нога липовая; я по селам
шел, по деревне
шел, все бабы спят, одна баба не спит, на моей шкуре сидит, мое мясо варит, мою шерстку прядет» и т. д.; когда медведь входил, наконец, в избу и готовился схватить похитителя своей ноги, ребенок не выдерживал: он с трепетом и визгом бросался на руки
к няне; у него брызжут слезы испуга, и вместе хохочет он от радости, что он не в когтях у зверя, а на лежанке, подле няни.
Так, например, однажды часть галереи с одной стороны дома вдруг обрушилась и погребла под развалинами своими наседку с цыплятами; досталось бы и Аксинье, жене Антипа, которая уселась было под галереей с донцом, да на ту пору,
к счастью своему,
пошла за мочками.
Или Илья Иванович
пойдет к окну, взглянет туда и скажет с некоторым удивлением: «Еще пять часов только, а уж как темно на дворе!»
— Платье несу
к портнихе;
послала щеголиха-то моя: вишь, широко! А как станем с Дуняшей тушу-то стягивать, так руками после дня три делать ничего нельзя: все обломаешь! Ну, мне пора. Прощайте, пока.
— Смотри ты у меня! — сказал он потом едко. — Молод, брат, востер очень! Я не посмотрю, что ты генеральский: я те за вихор! Пошел-ка
к своему месту!
Дальше он не
пошел, а упрямо поворотил назад, решив, что надо делать дело, и возвратился
к отцу. Тот дал ему сто талеров, новую котомку и отпустил на все четыре стороны.
Он беспрестанно в движении: понадобится обществу
послать в Бельгию или Англию агента —
посылают его; нужно написать какой-нибудь проект или приспособить новую идею
к делу — выбирают его. Между тем он ездит и в свет и читает: когда он успевает — Бог весть.
А сам все
шел да
шел упрямо по избранной дороге. Не видали, чтоб он задумывался над чем-нибудь болезненно и мучительно; по-видимому, его не пожирали угрызения утомленного сердца; не болел он душой, не терялся никогда в сложных, трудных или новых обстоятельствах, а подходил
к ним, как
к бывшим знакомым, как будто он жил вторично, проходил знакомые места.
— Как
слава Богу! Если б она все по голове гладила, а то пристает, как, бывало, в школе
к смирному ученику пристают забияки: то ущипнет исподтишка, то вдруг нагрянет прямо со лба и обсыплет песком… мочи нет!
— В какие дома мы еще поедем? — горестно воскликнул Обломов. —
К незнакомым? Что выдумал! Я
пойду лучше
к Ивану Герасимовичу; дня три не был.
— Потом, надев просторный сюртук или куртку какую-нибудь, обняв жену за талью, углубиться с ней в бесконечную, темную аллею;
идти тихо, задумчиво, молча или думать вслух, мечтать, считать минуты счастья, как биение пульса; слушать, как сердце бьется и замирает; искать в природе сочувствия… и незаметно выйти
к речке,
к полю… Река чуть плещет; колосья волнуются от ветерка, жара… сесть в лодку, жена правит, едва поднимает весло…
А тут то записка
к жене от какой-нибудь Марьи Петровны, с книгой, с нотами, то прислали ананас в подарок или у самого в парнике созрел чудовищный арбуз —
пошлешь доброму приятелю
к завтрашнему обеду и сам туда отправишься…
— Обломовщина, обломовщина! — сказал Штольц, смеясь, потом взял свечку, пожелал Обломову покойной ночи и
пошел спать. — Теперь или никогда — помни! — прибавил он, обернувшись
к Обломову и затворяя за собой дверь.
Есть примеры такого блага, но редкие: на них указывают, как на феномен. Родиться, говорят, надо для этого. А Бог знает, не воспитаться ли, не
идти ли
к этому сознательно?..
Он будет жить, действовать, благословлять жизнь ее. Возвратить человека
к жизни — сколько
славы доктору, когда он спасет безнадежного больного! А спасти нравственно погибающий ум, душу?..
— Ах, что я наделал! — говорил он. — Все сгубил!
Слава Богу, что Штольц уехал: она не успела сказать ему, а то бы хоть сквозь землю провались! Любовь, слезы —
к лицу ли это мне? И тетка Ольги не
шлет, не зовет
к себе: верно, она сказала… Боже мой!..
Она
пошла тише и стала напряженно прислушиваться
к его словам.
Она усмехнулась и спряталась. Обломов махнул и ему рукой, чтоб он
шел вон. Он прилег на шитую подушку головой, приложил руку
к сердцу и стал прислушиваться, как оно стучит.
После обеда он подошел
к ней спросить, не
пойдет ли она гулять. Она, не отвечая ему, обратилась
к тетке с вопросом...
Ольга кивнула ему, как доброму знакомому, и, когда он
пошел, она повернулась
к окну, смотрела туда и равнодушно слушала удалявшиеся шаги Обломова.
По мере того как раскрывались перед ней фазисы жизни, то есть чувства, она зорко наблюдала явления, чутко прислушивалась
к голосу своего инстинкта и слегка поверяла с немногими, бывшими у ней в запасе наблюдениями, и
шла осторожно, пытая ногой почву, на которую предстояло ступить.
Он мысленно вел с ней нескончаемый разговор и днем и ночью.
К «Истории открытий и изобретений» он все примешивал какие-нибудь новые открытия в наружности или в характере Ольги, изобретал случай нечаянно встретиться с ней,
послать книгу, сделать сюрприз.
— Жизнь — долг, обязанность, следовательно, любовь — тоже долг: мне как будто Бог
послал ее, — досказала она, подняв глаза
к небу, — и велел любить.
Отрава подействовала сильно и быстро. Он пробежал мысленно всю свою жизнь: в сотый раз раскаяние и позднее сожаление о минувшем подступило
к сердцу. Он представил себе, что б он был теперь, если б
шел бодро вперед, как бы жил полнее и многостороннее, если б был деятелен, и перешел
к вопросу, что он теперь и как могла, как может полюбить его Ольга и за что?
—
К чему ты говоришь мне эти ужасы? — сказала она покойно. — Я не
пойду никогда этим путем.
— Ну, вот я и хотел сделать первый шаг,
идти к тетке…
Он
шел скоро, смотрел по сторонам и ступал так, как будто хотел продавить деревянный тротуар. Обломов оглянулся ему вслед и видел, что он завернул в ворота
к Пшеницыной.
Но осенние вечера в городе не походили на длинные, светлые дни и вечера в парке и роще. Здесь он уж не мог видеть ее по три раза в день; здесь уж не прибежит
к нему Катя и не
пошлет он Захара с запиской за пять верст. И вся эта летняя, цветущая поэма любви как будто остановилась,
пошла ленивее, как будто не хватило в ней содержания.
В антракте он
пошел в ложу
к Ольге и едва протеснился до нее между двух каких-то франтов. Чрез пять минут он ускользнул и остановился у входа в кресла, в толпе. Акт начался, и все торопились
к своим местам. Франты из ложи Ольги тоже были тут и не видели Обломова.
— Что я за несчастный?
Слава тебе Господи! — говорил Захар, отступая
к дверям. — Кто? Люди Ильинские еще летом сказывали.
—
Идти, что ли, мне? — спросил Захар, оборачиваясь
к двери.
— Брось сковороду,
пошла к барину! — сказал он Анисье, указав ей большим пальцем на дверь. Анисья передала сковороду Акулине, выдернула из-за пояса подол, ударила ладонями по бедрам и, утерев указательным пальцем нос,
пошла к барину. Она в пять минут успокоила Илью Ильича, сказав ему, что никто о свадьбе ничего не говорил: вот побожиться не грех и даже образ со стены снять, и что она в первый раз об этом слышит; говорили, напротив, совсем другое, что барон, слышь, сватался за барышню…
— Ах, нет! Ты все свое! Как не надоест! Что такое я хотела сказать?.. Ну, все равно, после вспомню. Ах, как здесь хорошо: листья все упали, feuilles d’automne [осенние листья (фр.).] — помнишь Гюго? Там вон солнце, Нева…
Пойдем к Неве, покатаемся в лодке…
— Не сказала! Как странно! Забыла! Я
пошла из дома с человеком
к золотых дел мастеру…
Она
шла еще тише, прижималась
к его плечу и близко взглядывала ему в лицо, а он говорил ей тяжело и скучно об обязанностях, о долге. Она слушала рассеянно, с томной улыбкой, склонив голову, глядя вниз или опять близко ему в лицо, и думала о другом.
— В другое время когда-нибудь, в праздник; и вы
к нам, милости просим, кофе кушать. А теперь стирка: я
пойду посмотрю, что Акулина, начала ли?..
В воскресенье он был с визитом у хозяйки, пил кофе, ел горячий пирог и
к обеду
посылал Захара на ту сторону за мороженым и конфектами для детей.
Он прочел страниц пятнадцать. Маша пришла звать его, не хочет ли
пойти на Неву: все
идут посмотреть, как становится река. Он
пошел и воротился
к чаю.
— Как то, что вы прекрасны вообще, а сегодня в особенности, — сказал он и
пошел к тетке.