Неточные совпадения
—
Так… Начинать карьеру с займа плохое дело. Это значит строить здание на песке.
Если впоследствии случится нужда и надо будет перехватить, поверьте, вы у меня не встретите отказа, но на обстановку, будто бы нужную для адвокатской лавочки (ваше собственное выражение), хоть сердитесь на меня, не дам…
«Нужно подделаться к старику и сделаться его поверенным.
Если же он умрет (поскорей бы) — крупное утверждение в правах наследства, управление делами и именьями, можно даже жениться… Это худший исход… но все-таки».
— Именно какое дело? — продолжал он.
Если ты думаешь, что в наших отношениях не играет роль с моей стороны никакое чувство,
если ты полагаешь, что мизерною подачкою в Москву ты купила меня, то поздравляю тебя с
такою победою, а себя с
таким твоим лестным мнением о моей особе.
Тяжебных дел, к сожалению, у князя не было,
так как вообще он судов недолюбливал и споры с соседями,
если они и возникали, как по т-скому,
так и по другим, находящимся в разных губерниях, его имениям, оканчивал миролюбиво.
Задумав
такую отлучку, Гиршфельд стал исподволь подготовлять к ней Александра Павловича, мельком роняя в разговоре с ним о своем желании посмотреть Т., исполнить,
если было бы нужно, кстати, какие-нибудь его княжеские поручения.
Ею до сих пор он был чрезвичайно доволен. Он чувствовал, что она была вся в его руках, что она на самом деле отдалась ему беззаветно и бесповоротно, что она полюбила его со всею страстью молодого, нетронутого организма. Он глубоко верил только в
такое плотское чувство и оно служило, по его мнению, верным залогом, что она не будет в будущем перечить его планам и не выдаст,
если попадется.
Гостиная, убранная
так же, как и зала, по-старинному, мебелью красного дерева, с лакированными спинками и мягкими подушками, обитыми коричневым сафьяном, атласными
такого же цвета гардинами на окнах, заставленных жардиньерками, полными цветов, была бы мрачна,
если бы не вышитые подушки на диване, скамеечки и разбросанные там и сям на столиках и креслах белоснежные вязаные салфеточки, придававшие ей уютный и приветливый вид и указывавшие, как и чистота залы, на заботливую аккуратную женскую руку.
—
Если счастлива,
так чем же ты плачешь, разве плачут от счастья?
— Какое мне дело до ее выбора! — запальчиво произнесла она. — Но все-таки было бы лучше,
если бы эта свадьба не состоялась никогда.
— Я не желаю компрометировать ни тебя, ни себя, — заметил он ей, — не все поймут то горячее чувство, которое я питаю к тебе, а догадавшись о нашей связи, могут истолковать ее в дурную сторону для тебя и особенно для меня. Люди злы, а нам с ними жить. Мне даже делать между ними карьеру.
Если ты любишь меня, то наша связь останется по-прежнему тайной. Поверь мне, что это даже пикантнее. При настоящей полной моей и твоей свободе тайна ни чуть ни стеснительна. Мы над нею господа.
Так ли, моя дорогая?
Я понял, что есть другая, высшая любовь — любовь к Богу, который есть Сам любовь, как говорит Апостол, и эта любовь,
если не вытеснила из моего сердца ту, все-таки греховную любовь, — я говорю откровенно, — то очистила ее от всего земного и я чувствую, что эта новая, высшая, переполнившая мое сердце любовь способна поглотить первую и в ней одной я найду успокоение моей измученной душе.
Если ты не согласишься, я покончу с собой,
если не здесь,
так в другом месте.
— Я бы просил тебя
так на будущее время не обмолвливаться,
если ты хочешь продолжать вести со мной наше дело! — тем же резким тоном заметил он.
Если раньше, в светлые минуты пробуждения, она оправдывала свои поступки и преступления овладевшею ее страстью, которая наполняла всю ее жизнь, и из-за которой он в состоянии была и на будущее время совершать новые преступления, но теперь, когда самая эта страсть получила в ее глазах
такую чудовищно-преступную окраску, она затрепетала от ужаса и стыда и впервые почувствовала как неизмеримо глубоко ее падение.
Вызванный к следователю, Николай Леопольдович объяснил, что по делу об отравлении князя Александра Павловича он ничего не знает,
так как,
если припомнит и сам г. следователь, он был во время совершения княжной преступления в Т., где провел два дня, и прибыл в Шестово, когда князь уже лежал мертвый в кабинете. Относительно отравления княгини он также не может показать ничего,
так как приехал из Москвы вечером, когда она уже лежала на столе.
Лишь в лице старого князя с вечной фирменной,
если можно
так выразиться, приветливой улыбкой на устах, не могли прочесть ничего.
— Посмотрим, что будет… — порой произносила она вслух. — О,
если это
так, то он в моих руках! — доканчивала она течение своих мыслей.
Несчастный, он думал, что с окончанием суда над княжной прекратятся его мучения, что вердикт присяжных над его сообщницей спасет его от возмездия, оградит его от прошлого непроницаемой стеной: что
если он сам и не забудет его, то никто не осмелится ему о нем напомнить, что все концы его преступлений похоронены в могиле княгини и
так же немом как могила сердце каторжницы-княгини, а между тем…
В его голове мелькнула мысль, что она решилась изменить свое положение и выйти за него замуж. Он давно порешил согласиться на этот брак,
если один этот путь мог доставить ему
так страстно желаемое обладание.
«Что
если бы, — блеснула у него мысль, — он послушался тогда княжны Маргариты, явился бы с повинной и был теперь на каторге со все-таки любимой и любящей девушкой?»
В ней сидели бесы самолюбия, самомнения и тщеславия, и не давали ей ни минуты покоя; препятствия к достижению цели только раздражали ее, а
если эти препятствия становились чересчур серьезны, она бросалась с
такой же,
если не большей энергией в другой дело.
—
Так, Анна Аркадьевна, нельзя!
Так может все дело рухнуть, а
если нет, то наверно выскользнуть из наших рук; на него в Москве многие зубы точат. Надо прежде всего достать денег, а затем сократить труппу для уменьшения расходов, — басил Матвей Иванович.
— Этой-то надежды я вам и не дам. За будущее не ручаюсь: может быть это и будет
так, смотря по вашему поведению относительно меня, а до тех пор я для вас не Александрина, а Александра Яковлевна, а вы один из моих поклонников, как артистки, и то новичок, которого я до поры до времени могу держать в черном теле. Вот мои условия. Принимаете ли вы их?
Если да, то поговорим о подробностях;
если же нет — прощайте…
Прошло более двух недель, когда князь Владимир Александрович Шестов присмотрелся,
если можно
так выразиться, к своему новому положению.
«Значит, — думал он, — произошла полная огласка его подвигов за последний год;
если отец мог избрать только
такой крайний путь для спасения его от позора, да и не его лично, а своего имени, значит пощады от отца ему ждать нечего — надо приготовиться ко всему».
После похорон мужа она около месяца почти совершенно не бывала у Гиршфельда, а
если и заезжала, то всегда на минуту, с каким-то растерянным видом, спеша к детям, к сиротам, как она с особым ударением называла их. Затем, хотя посещения ее участились, но она все-таки была совсем другая, нежели прежде, и Николай Леопольдович уловил несколько брошенных ею не него взглядов, сильно его обеспокоивших. Из них он заключил, что она на что-то решилась, но это «что-то» скрывает от него.
Если он растратит свое состояние, не буду жалеть — большая часть этого состояния составилась от продажи братом Александром своего титула,
если же он дойдет до преступлений, в
таком случае будет лишь достойным сыном своей матери.
—
Если только это случится, то
такие услуги не забываются до гроба, — вскочил он и бросился обнимать Гиршфельда.
— Это уж вы оставьте, и
если нам с вами считаться услугами, то эта сумма явится далеко не
такой громадной, как вы стараетесь представить. Я с вами поступаю, как говориться, «по-божески».
— Не нищий, но и не богач. Когда Князев передаст опеке деньги, у вас будет капитал тысяч в пятьдесят,
если не более. Люди с
такими деньгами считаются состоятельными.
«
Если я начну вместе с бароном Розеном против него дело. Он делец и конечно его затянет и, кто знает, может быть, и окажется правым — я ведь не читал ни одной бумаги, которые подписывал. Чем же я буду жить? Пусть в
таком случае барон выдаст мне эти пять тысяч из моих денег, тогда я решусь».
— Это, извините, князь, не умно… Поучить его следует, чтобы он за чужими невестами не бегал и победами, вероятно даже воображаемыми, над ними не хвастал, но становиться вам с ним на барьер не резон. Кто он
такой? Темная личность…
Если я держу его у себя, то я адвокат: при нашей профессии со всеми брататься приходится. Наш ведь брат — та же кокотка.
— Ни слова более! — крикнул Виктор. —
Так вот вы чем отвечаете на искреннее признание сына? Новым оскорблением, новой клеветой на боготворимую им девушку.
Так знайте же, княгиня, что
если вы не исполните теперь моей просьбы, то выйдете отсюда не иначе, как перешагнув через труп вашего единственного сына.
— Князь меня не
так понял. Когда он сделал мне предложение, я сказала ему, что могу дать тот или другой ответ только вашему сиятельству,
если вы от его имени явитесь просить моей руки… — с явной насмешкой в голосе продолжала Пальм-Швейцарская.
Допрос начался. Он продолжался без перерыва несколько часов. Из вопросов, как следователя,
так и присутствовавшего товарища прокурора Гиршфельда увидал, что против него собрана масса
если не уличающих, то позорящих его данных. Бессильная злоба душила его.
— Позвольте, гг. присяжные заседатели, — говорил он, — утверждают, что я будто хотел надуть даже самого Гиршфельда, т. е. как это хотел — я положительно не понимаю —
если бы я хотел, то и надул бы. Это не
так трудно! Говорят далее, что будто бы я знал, что дело Луганского ведется незаконно, преступно, но помилуйте, гг. присяжные,
если бы я это знал, я взял бы с Гиршфельда не пять, а пятьдесят тысяч…
Константин Николаевич Вознесенский, не забывший, не смотря на то, что уже минуло более года, своего разговора с отцом Варсонофием по поводу ареста Николая Леопольдовича и наглядно вглядываясь пристально в жизнь современного общества, все более и более убеждаясь в правоте высказанного им тогда взгляда на общую эпидемическую,
если можно
так выразиться, преступность, положив в карман полученную им газету с сообщением об обвинении Гиршфельда, поехал в Донской монастырь.