Неточные совпадения
— Напрочь отказал; помилуйте, два года подряд одна
и та же история. Возьмет учителя для сына, заведет с ним шуры-муры. Муж, выживший из ума старик, делает в деревне скандалы,
да еще приезжает сюда объясняться. Вы, дескать, рекомендовали студента, а он увлек мою Зизи. Это Зизи-то, эту старую бабу увлек… Комикс…
— Еще бы ему не согласиться с вами,
да еще перед
тем, как попытаться сделать у вас заем, а я так думаю, что он был бы самый подходящий учитель для княгини Шестовой
и с удовольствием воспользовался бы нашей рекомендацией, засмеялся Иван Павлович.
— О,
да вот вы какой… шалун! — игриво произнесла Зинаида Павловна,
и вырвав руку, которую
тот все еще продолжал держать в своей, фамильярно ударила его по руке.
— Трубка из рук, подлая, выскочила, янтарь отлетел, он меня
и давай арапником полосовать, насилу убег. К барыне явился, пятишницу пожаловала,
да разве этим залечишь! Долго не пройдут, проклятые, — отвечал
тот, рассматривая свое лицо в снятое им со стены зеркало.
—
Да ведь с
тех пор, как вы тогда на охоту пошли, ее
и не видать, — сообразили домашние.
— Значит вы убеждены, что правило это верно, что отделаться от впечатлений юности трудно, едва ли возможно, что они, нет, нет
да и всплывают из глубины души или сердца, как хотите,
и дают себя знать, не смотря на
то, что на смену им явились другие впечатления, быть может, кажущиеся более сильными? — с расстановкой спросила княжна.
— Ну,
да, конечно, купить, но только купля купле рознь. Если я объявлю, что намерен купить акций на полмиллиона,
то дела рухнувшего банка могут поправиться
и ничего не стоящие сегодня бумаги, завтра пойдут в гору.
— Нет, это будет неудобно, так как тебя там встретит княжна,
да и вообще неловко. Я приеду на другой день, с утренним поездом, тебя же провожу с
тем, который приходит в Т. вечером.
Да, г. Гиршфельд, рука об руку мы творили наши преступления, за
то и на каторгу мы пойдем с вами рука об руку…
«Вот она, эта Сибирь! Непривлекательна, хотя это одни из ее первых аванпостов, но для меня все безнадежно потеряно. Здесь, по крайней мере, год
тому назад была
и она,
да, почти год, в прошлом году в конце августа или в начале сентября она должна была отправиться с партиею. Мне сказал это смотритель московской пересыльной тюрьмы».
—
Да, невеста, более чем невеста — жена, хотя еще не венчанная!..
И я хочу, чтобы с ней обращались, как с таковой до
тех пор, пока я, произведенный в офицеры, не поведу ее торжественно к алтарю, не искуплю этим свой грех перед нею, не отблагодарю ее, посвятив ей всю мою жизнь за ее любовь
и доверие ко мне.
—
Да если бы это было
и на самом деле выгодное дело, в чем я сильно сомневаюсь,
то откуда я их возьму? В делах теперь застой, денег у меня самому не хватает, с домом этим тут еще связался — уйму денег съел, сам еле перебиваюсь…
—
Да я
и не хочу на казенную; с чего вы это взяли? Я хочу поступить на частную, в
тот театральный кружок, который уже с год как существует в Москве, под управлением Львенко. Вы ее, конечно, знаете? Вы всех знаете…
— Недолго просидишь в Петербурге, если увидишь вас,
да еще познакомишься с вами! — заговорил он. — Вот я
и снова около вас,
да кроме
того, привез вам еще смертного, моего закадычного друга, влюбленного в вас без ума по одним моим восторженным рассказам, в справедливости которых, впрочем, он сам уже успел убедиться, увидев вас сегодня на сцене. Позвольте представить: князь Виктор Васильевич Гарин.
— Этой-то надежды я вам
и не дам. За будущее не ручаюсь: может быть это
и будет так, смотря по вашему поведению относительно меня, а до
тех пор я для вас не Александрина, а Александра Яковлевна, а вы один из моих поклонников, как артистки,
и то новичок, которого я до поры до времени могу держать в черном теле. Вот мои условия. Принимаете ли вы их? Если
да,
то поговорим о подробностях; если же нет — прощайте…
Он не спросил только ничего о
той фразе письма, которым Николай Леопольдович извещал его о намерении перенести свою адвокатскую деятельность в Петербург, а эта фраза была следующая: «одной из причин, побуждающих меня принять это решение,
да пожалуй
и главной, служить весьма
и весьма шаткое положение ваших дел».
— Дело в
том, что романы хорошо писать, полезно иногда
и проделывать в жизни, но тянуть, как написанные, так
и жизненные одинаково вредно, первые потому, что покосится на автора
и редактор,
и издатель,
да и публике наскучит, а вторые потому, что не знаешь как обернется; вдруг одному действующему лицу надоест — «любить под дулом револьвера», — подчеркнул Николай Леопольдович
и лукаво улыбнувшись, взглянул на Агнессу Михайловну.
Тот моментально поднялся с места
и стал любезен
и разговорчив. Он обстоятельно
и подробно объяснил, что оборванца зовут Василий Васильевич Луганский, что он из дворян, был когда-то «на линии»,
да теперь видимо скопытился
и стад «бросовый» человек. Живет он втроем на кухне подвального этажа на дворе, насупротив выгребной ямы. Дворник даже указал рукой по направлению этой кухни.
— Надо совсем оставить жену,
тем более, что у ней есть отдельный паспорт, я буду продолжать выдавать им с Деметром по сто пятидесяти рублей, а ваше содержание приму на свой счет. Для спасения вас от позора не постою за лишним расходом.
Да и на что вам она?
—
Да, о любви, — горячо начал он, задетый за живое ее насмешливым тоном, — о
той безумной любви, о
том восторженном поклонении, неизменность которых я надеюсь доказал вам, в течении стольких лет. Я долее страдать не могу, не в состоянии — ведь
и страданиям нужен предел.
Дмитрий Вячеславович, который видел в доносе Князева на себя долю правды, чего не знал сам Гиршфельд,
и обязанный тоже честным словом,
да кроме
того и скрытный по природе, молчал, но затаил против своего бывшего друга страшную злобу.
Стоит только разыскать пропавшего Князева,
и суд заставит его дать отчет по опеке
и сдать остальные капиталы, тогда вы снова богатые люди. Конечно, не
то что прежде, но все-таки будете себе жить
да поживать припеваючи. Так говорили Охотников, Кашин
и «дедушка» Милашевич. Они действовали с расчетом, им всем была на руку продолжающаяся открытая жизнь Шестова
и Зыковой. Было где провести весело время, было где перехватить деньжонок.
«
Да и на самом деле, чего я трушу? — начал рассуждать он. — Если они меня арестовали,
то это далеко не доказывает, что против меня собраны сильные доказательства. Это просто с их стороны произвол. Бороться против него нельзя
и глупо, но из за
того, что они нанесли сильный удар еще не следует, что за ними обеспечена полная победа, что надо дать им эту победу
и бессильно опустив руки, ждать окончательного поражения».
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —