Неточные совпадения
Усадьба князей Шестовых лежала в одной из лучших местностей Т-ской губернии. Не говоря уже о том, что в хозяйственном отношении именье это
было золотое дно — черноземная почва славилась своим плодородием, а «шестовская» пшеница всегда дорого
стоила на рынке, — самое местоположение усадьбы
было до нельзя живописно.
Господский каменный дом, окруженный громадными террасами,
стоял на горе. Отлогий спуск последнего, достигавший до самой реки, протекавшей внизу,
был занят частью английским парком, а частью фруктовым садом, по соседству с которым находились богатые оранжереи, вверенные попечению искусного садовника, и бахчи, где произрастали арбузы, достигавшие в Шестове колоссальной величины.
В одной из задних аллей этого парка, посредине дорожки, почти у самой реки
стоял огромный столетний дуб, ствол которого
был огорожен железной, заржавевшей от времени решеткой.
Первая видимо предназначалась для кабинета и классной, так как в одном углу
стоял школьный пюпитр и шкаф с книгами, по стенам
была развешены географические карты и учебные картины, а вторая — для спальни.
Ломберный стол
стоял в глубине террасы влево; вправо, ближе к балюстраде,
было несколько железных садовых столов, стульев и кресел. На одном из них сидела с книжкою в руках и княжна Маргарита, положившая при появлении Гиршфельда книжку на колени и устремившая на него в упор взгляд своих больших глаз.
Княгиня, только что спустившаяся сверху, где да антресолях находились ее апартаменты,
пила, по обыкновению, чай в угловой голубой гостиной. Чай
был сервирован роскошно: серебряный самовар, такие же поднос, чайник, сухарница, полоскательная чашка и японский сервиз красиво выделялись на белоснежной скатерти. Сама княгиня в белом, шитом утреннем платье полулежала на кушетке с папиросой в руке. Недопитая чашка
стояла на столе.
В углу, между окнами,
стоял косяком большой письменный стол на шкафчиках. Он
был завален книгами и тетрадями. Посредине лежала какая-то неоконченная рукопись.
— Чудак, домосед, а хороший, душевный парень и прекрасно знает дело. Да что же мы
стоим! Милости прошу к нашему шалашу. В компании веселее. Люди все собрались
выпить не дураки. Ужинать еще рано. Красненького
выпьем?
Отоманка, служившая князю постелью,
стояла у противоположной окнам стены, влево от входной двери. В кабинете от опущенных штор
было темно.
Некоторые из них
были оригинальны. На иных письмах князь писал: «
стоило тратить почтовую марку».
— Когда я говорил, что
буду всегда
стоять на страже твоих интересов — это
была не фраза. Вот доказательство.
Он
стоял за судейскими креслами, с завернутым, по обыкновению, бортом фрака, где
был пристегнут значок, в своей обычной ленивой позе, опершись левой рукой на один из столиков, поставленных в амбразурах окон для корреспондентов русских и заграничных газет, и разговаривал с редактором одного в то время сильно распространенного органа мелкой петербургской прессы.
Великолепная пара серых в яблоках рысаков, запряженных в роскошные американские сани, с медвежьей полостью, еще
стояла у подъезда дома, где жили Шестовы. Зазябшие лошади нетерпеливо били копытами мерзлый снег мостовой. Видный кучер, сидя на козлах, зорко следил за ними, крепко держа в руках вожжи. Это
были лошади Гиршфельда.
Княжна Маргарита
стояла поодаль на коленях в молитвенной позе, но холодный взгляд ее глаз, ее спокойное лицо, на котором со времени входа в комнату сестры не дрогнул ни один мускул, красноречиво говорили, что она заглушила в себе пробудившееся
было раскаяние, что она примирилась с совершившимся фактом. При крике упавшего Шатова она встала с колен и холодным, деловым тоном стала отдавать приказания сбежавшейся прислуге.
Долго
стоял на коленях в тихой молитве, и слезы градом сыпались из его глаз, но это
были не горькие слезы отчаяния, а теплые, облегчающие душу, вносящие в нее мир.
Перед ним
стоял монах с длинною седою, как лунь, бородой — это
был игумен Донского монастыря, совершавший свою обычную послеобеденную прогулку. Он прежде, чем подойти к Ивану Павловичу, долго наблюдал за ним, как бы боясь нарушить его горячую молитву.
Его привели в спальню. Больная сладко спала на пуховиках. Знаменитость мельком посмотрела на нее и внимательным взглядом окинула спальню. Это
была большая комната, в углу которой
стоял огромный киот, уставленный образами в драгоценных окладах. Перед ним горело семь лампад.
— С умом, батенька, приступить надо, под строгим секретом. Прежде всего протрубить в газетах, что акции эти ничего не
стоять, что по ним не
будет ничего получено, а потом понемногу начинать скупать, направляя желающих продать к Вурцелю. Он в своем кабинете эти дела и обделает. Знакомство у вас
есть. Каждого продавца надо припугнуть, чтобы он держал эту продажу в тайне, а то-де собьют цену. Теперь благо еще паника не прошла. Поняли?
— Но ведь они в настоящее время ничего не
стоять, и
будут ли
стоить, покажет будущее. Многие утверждают, что по ним ничего нельзя
будет получить и по суду. Вклады, вот дело другое.
Был одиннадцатый час утра. Солнце ярко светило с безоблачного неба, отражавшегося в гладкой поверхности чудного озера, на берегу которого
стоял монастырь. Свежая травка и листва деревьев блестели как-то особенно ярко. В маленькой ближайшей роще, по направлению к которой шла княжна,
пели пташки.
Он обернулся. Перед ним
стояла вся раскрасневшаяся дочка смотрителя, глаза ее видимо
были заплаканы, в руках она держала довольно толстый запечатанный конверт.
Первые
были увешаны калачами, витушками, а в корзинках, стоящих у их ног,
была всякая снедь, яйца, огурцы, кедровые шишки, сера[Род древесной смолы, которую жуют в Сибири, как предохранительное средство от цинги.] и прочее; тут же
стояли бутылки с молоком, сливками; мужчины предлагали колбасу, рыбу вяленую и свежую и бутылочный квас.
В женской камере, согласно русской пословице: «где две бабы — базар, где три — ярмарка»,
стоял положительный гул от визгливых голосов беседующих друг с другом арестанток, перемешанный с громким пестаньем ребят и криком последних. Типы арестанток тоже
были все из обыденных, и лишь одна, лежащая в дальнем уголке камеры на нарах, с сложенным арестантским халатом под головой, невольно привлекала к себе внимание.
Лицо его
было так страшно, что столпившиеся
было снова, арестантки в ужасе перед ним расступились. Фельдшер
стоял с поникнутой головой. Ему, видимо,
было жаль умершую.
Она и обедала с Иваном Васильевичем, которого она называла «дядей», причем за стулом князя неизменно
стоял его камердинер, отец — Яков Никандрович. Мать ее, полная и далеко не старая женщина,
была русской красавицей в полном смысле этого слова, она служила экономкой в доме князя и
была полновластной распорядительницей над княжеским домом, имением и даже, прибавляли провинциальные сплетники, над самим «его сиятельством».
Все вещи
стояли, висели и лежали на прежних местах, только на письменном столе с этажерками не
было ни пузырьков, ни бумаг, а лишь в образцовом порядке
были расставлены письменные принадлежности.
Перед ней, на маленьком, низеньком столике,
стоял серебряный кофейник, такая же сахарница и недопитая чашка севрского фарфора на серебряном подносе. Она по временам
пила из нее маленькими глотками, при чем движение ее руки, в откинутом рукаве утреннего капота, давало возможность видеть эту полненькую ручку, покрытую легким пушком, почти всю до плеча.
Никакие вмешательства родителей, никакие письменные, даже личные просьбы супруга, не подействовали на упрямую головку Анны Аркадьевны: она твердо
стояла на своем и заявляла, что приготовилась ко всякому скандалу, ко всякой огласке. Супруг nolens-volens должен
был уступить, и зачислился в московские присяжные поверенные.
В их мнении он
стоял высоко,
был их любимцем, почти кумиром, но это, конечно, далеко не говорило в его пользу.
Это
была бы с ее стороны безумная жертва, которую она приносит вам не желает и которой вы, даже по ее мнению, не
стоите…
— Вам, надеюсь, знакомы эти документы? — подал тот ему пачку векселей. — Возьмите и просмотрите, все ли тут? Чего вы боитесь? Надо
было бояться выдавать их, — продолжал он, видя, что сын, совершенно растерявшись,
стоит опустя руки.
Александр Алексеевич
был человек способный на всякое как геройское дело, так и преступление,
стоило ему посулить, или еще лучше дать денег на кутеж, и для него не
было ни в чем слова; нельзя.
— А вы полагали, уважаемый Николай Леопольдович, — снова насмешливым тоном начал он, — что выбросив Николке Петухову двадцать пять тысяч рублей, каплю в море нажитых вами капиталов, вы с ним покончили все счета, даже облагодетельствовали, на ноги поставили, век должен вам
быть обязан,
стоит лишь вам крикнуть: позвать ко мне Петухова — он так к вам, как собачонка, и побежит.
Основной чертой его характера
было презрение к людям, в нем заискивающим и ему помогающим. Может
быть эта происходило от сознания, что он
стоит головою выше его окружающих по уму и по знаниям и от озлобления, что жизнь его сложилась так, что он сделался для охранителей правового порядка чем-то в роде травленного зайца. Глумление над этими охранителями
было любимою темою его разговоров.
Антон Михайлович наскоро
выпил у стойки рюмку водки и вышел почти вслед за заинтересовавшим его оборванцем. Последний
стоял прислонившись к косяку двери заведения, изображая таким образом сцену из потерянного рая, и продолжал бормотать ругательства по адресу изгнавшего его буфетчика. Милашевич отошел от него несколько шагов и стал наблюдать за ним. Оборванец отделился, наконец, от косяка и пошатываясь отправился по направлению к Садовой. Антон Михайлович последовал за ним.
— Уж как я рада, как я рада, Николай Леопольдович, что мой-то
пить меньше стал, и все больше дома, а то я страсть боялась. Теперь, когда дело наше в ход пошло, ведь он с пьяну за рюмку водки готов продать его, векселей надавать, а теперь векселя-то его чай денег
стоят, — высказала Надежда Петровна Гиршфельду свои задушевные мысли при одном из его посещений Луганского.
— Надо совсем оставить жену, тем более, что у ней
есть отдельный паспорт, я
буду продолжать выдавать им с Деметром по сто пятидесяти рублей, а ваше содержание приму на свой счет. Для спасения вас от позора не
постою за лишним расходом. Да и на что вам она?
— Эта тысяча рублей является для вас, дорогой Александр Алексеевич, лишь небольшим задатком, — медоточивым голосом начал Гиршфельд. — Разве я не понимаю, сколько услуг сделали вы мне в этом деле, вы
были главным моим сотрудником и несли в нем самые тяжелые обязанности. Пробыть более года с глазу на глаз с этим идиотом, одно уж чего-нибудь да
стоит.
Стоит только разыскать пропавшего Князева, и суд заставит его дать отчет по опеке и сдать остальные капиталы, тогда вы снова богатые люди. Конечно, не то что прежде, но все-таки
будете себе жить да поживать припеваючи. Так говорили Охотников, Кашин и «дедушка» Милашевич. Они действовали с расчетом, им всем
была на руку продолжающаяся открытая жизнь Шестова и Зыковой.
Было где провести весело время,
было где перехватить деньжонок.
Это
была большая комната, обитая голубою шелковою материей, освещенная голубым фонарем, спускавшимся с потолка. Роскошная, уже приготовленная кровать
стояла по середине. Он никогда не
был в ее спальне. Вид ее постели остановил биение его сердца. Он несколько минут
стоял, как окаменелый.
Стоило для этого только Адольфу Адольфовичу попасть к ним в то время, когда полученная не особенно давно подачка от Николая Леопольдовича
была истрачена, а просил новую
было рано, и предложить с своей стороны несколько десятков рублей.
— Довольно играть комедию, — подошел он после этого к Агнессе Михайловне, — я не отказываюсь: промесс
был у вас, а теперь хранится у меня, но он
был выдан вам за то, чтобы вы
стояли на моей стороне и влияли в том же смысле на князя. А что вы против меня показывали следователю по наущению и за деньги Розена? Вы думаете, я не знаю…
По возвращении домой он
был много сговорчивее вчерашнего, и Зыковой не
стоило особенного труда уговорить его поехать мириться с Николаем Леопольдовичем. Примирение состоялось в тот же вечер. Князь не сказал ему ни слова о возможном аресте, так как иначе он должен
был рассказать о своем визите к барону, тем более, что Гиршфельд именно и просил его не перебегать уже более на сторону опекуна.