Неточные совпадения
— Из
меня хотели сделать подьячего, то есть доставить
мне средства снискивать пропитание пером и крючками, —
говаривал впоследствии граф Аракчеев, — не имел
я понятия ни о какой службе, а потому отцу и не прекословил.
—
Меня отличили, вызвали из ничтожества! —
говаривал граф Аракчеев и был совершенно прав, как видим мы из вышеприведенного краткого очерка детства и юности этого замечательного русского государственного деятеля, за который читатель, надеюсь, не посетует на автора.
— Вот то-то и оно… Этого-то
мне допытаться и хочется, а как приступиться, ума не приложу. С Талечкой
говорить без толку не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
— И что ты! — испугалась Дарья Алексеевна. — Он сам
мне не раз
говорил, что о каждом визите к нам отцу докладывает, да и Талечке всегда от отца поклон приносит…
— Клянусь тебе, что
я нимало не притворялась,
говоря тебе, что ничего не понимаю и о ком ты речь ведешь, не могу догадаться.
— Да
говорят же тебе нет… Поклялась ведь
я тебе… Какая ты… нехорошая.
— Тогда
я не чувствую к нему… любви… Клянусь тебе!..
Мне приятно видеть его,
говорить с ним,
я привыкла к нему, не дичусь его, но вот… и все…
— Конечно, уж положись на
меня,
я сумею
поговорить с ним… Не быть же
мне безучастной к твоему горю… ведь
я, чай, друг тебе…
«Катя любит его… худеет, страдает, так вот что значит эта любовь… грешная, земная!.. Небесная любовь к человечеству, любовь, ведущая к самоотречению, не имеет своим следствием страдания, она, напротив, ведет к блаженству, она сама — блаженство! А он? Он, она
говорит, не любит ее… он любит
меня… она уверяет, что это правда… А
я?»
С ужасом она мысленно
говорила себе: «Да,
я люблю его и он… он тоже любит
меня!»
— Дело, вот что
говорю, дело…
Я вот тебе о себе расскажу, какие он со
мной штуки подстроил.
— Самодур, совсем самодур,
я недавно слышал, —
говорил Кудрин, — армейского полковника одного чуть ли не за три тысячи верст отсюда полк его расположен, вдруг в Петербург вызвал.
Этот взгляд, казалось,
говорил: не осудите
меня,
я не виновата!
— А с того, что заметил он, а потом и его жена, что уже чересчур сладко стал ты поглядывать на их дочку, так и явился о том его превосходительство доложить моему превосходительству… дозволю ли
я открыть тебе военные действия против крепости, готовой к сдаче… — шутливо
говорил Павел Кириллович.
— Нечего тут — «но,
я», — раздражительно, обтирая салфеткою свои губы, продолжал ворчать Павел Кириллович, —
говори что-нибудь одно, а вилять нечего, свататься хочешь, сам поеду, не хочешь, тоже сам съезжу, все напрямки выскажу старику,
говорит сын, что беседовали, да читали, насчет любви со стороны моего сына ни чуточки…
— Да ведь
я же этого не
говорил!
— Простите,
я хотела с вами
говорить вчера, но вы приехали не один,
я не знала, что
мне делать,
я так растерялась… а между тем, время не терпит,
мне сегодня надо было все выяснить, все решить.
«Не то, не то, совсем не то
я говорю, надо сказать прямо, легче, скорее!» — проносилось в ее голове.
— Уйдите…
я не могу… не в силах…
говорить долее…
— Что?.. Яугадала… он любит тебя… и сказал тебе это, когда ты начала
говорить обо
мне.
— Она прощает
меня! Слышите, она прощает
меня! — взволнованная до крайности девушка почти выкрикнула эти слова. — Ей надо было вмешаться в это дело, вызваться ходатайствовать за
меня перед ним, вероятно, лишь для того, чтобы вырвать у него признание. Она, конечно, довольна, а теперь лицемерно плачет передо
мной и даже решается
говорить, что она
меня прощает, когда
я, наконец, срываю с нее постыдную маску.
—
Мне очень жаль, что ты судишь обо
мне по тем девушкам, о которых
говорит и среди которых вращается Сергей Дмитриевич — так звали Талицкого, — запальчиво произнесла она.
— Именно об этом. Когда
я говорю с тобой, ты, по-видимому, убеждаешься, а затем, слушая людские толки, снова сомневаешься, а между тем, твоя будущая невеста обладает всеми масонскими качествами и ей ты мог бы, не колеблясь, отдать те замшевые белые дамские перчатки, которые дают каждому из нас при приеме в масоны, вместе с другими атрибутами масонства и другой парой мужских перчаток, даваемых нам в знак чистоты наших дел.
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны
я считаю таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя
я на самом деле искренно желал бы работать вместе с тобою, а между тем, кругом
меня в обществе
говорят о вас —
я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
А что она
говорит о них не разберешь…»
Я тут не вытерпел и все старику выложил.
— Так все, что знал, тем более, он сказал
мне, что и доктора
говорят, что приключилась с ней болезнь эта от сильного потрясения, а старик плачет, не может понять, какое такое потрясение-то?
— Какой молода, в самой поре.
Говорю, женихов приглашать надо, ваше превосходительство, и
меня зовите,
я тоже жених.
— Не вели Степану ругаться, его маменька вчера велела выпороть, а он нынче
меня из конюшни прогнал,
говорит: «Пошел ты, нянькин сын». Какой
я нянькин сын,
я твой и маменькин… — с ревом пожаловался шустрый мальчуган.
— Выбросил бы ты лучше из головы эту блажь, коли туда этот Аракчей повадился, толку, чую
я, никакого не будет, —
говорил он сыну.
— Что
мне Аракчеев, ведь не жениться он собирается на девочке, которая ему в дочери годится, а если он знаком с их семейством, то в этом
я беды не вижу,
я его считаю далеко не дурным человеком и полезным государственным деятелем, чтобы о нем там ни
говорили…
— Эту, брат, песню
я от тебя слыхал не раз и
меня ты ею не удивишь, что ты там ни
говори,
я сердечно рад, видя тебя хотя по-прежнему с шалою, но все же целой головой. Быть может,
я продолжаю еще твердо надеяться, что эта твоя контузия принесет тебе пользу, послужит уроком и вернет тебя в твое нормальное состояние.
— Что же что баба, а охранить тебя и добро твое получше всякого кутейника сумею… да и не
говори ты
мне про него, не полюбился
мне новый любимец твой, в глаза прямо не смотрит, все норовит вниз опустить… — раздраженным тоном проговорила Настасья.
—
Я с ним и по делу-то
говорить не люблю, потому не лежит мое к нему сердце… И тебя-то, отец родной,
я предупредить хотела… — продолжала она.
— Чего же
мне врать-то,
я от роду не врал, да и не люблю,
говорю это дело решенное и… государю известно, — шепотом добавил он.
— Да
я разве
говорю, чтобы уживаться. Отойти, отстраниться… Граф вас, конечно, обеспечит. Еще как заживем мы с вами, в любви да согласии, без обмана, не за углом, а в явь перед всем народом, в церкви целоваться будем… — опрокидывая для храбрости чуть не четвертый стакан вина, уже с явной ядовитой насмешкой проговорил Воскресенский.
— Нет, зачем пьян?
Я дело
говорю, ведь вы же сами
мне говорили, что
меня больше жизни любите, что только часы, проводимые со
мной и считаете счастливыми, а теперь, когда в будущем это счастье представляется вам сплошь, не урывками, и когда
я этим хочу вас утешить, вы
говорите, что
я пьян… — тем же тоном, наливая и опрокидывая в рот еще стакан вина, продолжал Егор Егорович.
— Нет, воля тут, ваше сиятельство, не графская, а ваша! — низко наклонив голову, почти прошептала Настасья. — Коли вам
я во всем открылась, значит, вашу волю
мне и знать желательно, потому, коли узнает его сиятельство, что все
я вам поведала, со света сживет
меня, и сбежать
мне куда сподручнее. Без вашей воли да без слова вашего, что все, что
я здесь вам ни
говорила, в четырех стенах останется,
я не жилица здесь, ваше сиятельство!
— Это у вас-то коротки… — засмеялась гостья. — Да вы с неба все звезды снимите, как захотите… Не
я одна это
говорю, а все… уж на что Марья Антоновна не любит вас, а побаивается…
—
Я что же,
я бы почла за долг выручить… Скоплено у
меня на приданое Кате десять тысяч рублей,
я говорила с ней, она согласна.
— Приворожи,
говорит, бабушка, век твоим холопом буду, совсем
я по ней измаялся, да и по лицу видно, исхудал, глаза горят, как уголья;
я ему, грешным делом, давала снадобья, да не помогают, вишь, потому все туча тучей ходит.
— Только в здоровьи большой изъян от него делается, — продолжала она вслух, — трех дней после того человек не выживает, потому и дать его — грех на душу большой взять надо, все равно, что убивство… Баба-то делается совсем шалая, в умопомрачении, видела
я однорядь еще в своей деревне, одна тоже девка на другой день после этого снадобья Богу душу отдала…
Говорю, что все равно, что убивство, грех, большой грех.
— Ничего не действовало, — с грустью заключил он, — а тут раз, с месяц тому назад, подозвала
меня к себе Агафониха, да и
говорит: «Помочь
я тебе, парень, всерьез задумала, не помогают, видно, коренья-то приворотные в сухом виде,
я твою зазнобушку попою сегодня вечером, сама к тебе на шею бросится…
Он был весел и
говорил до бесконечности, повторял
мне не один раз, что он всегда был предан и чтил ваше императорское величество, что взаимная польза обеих держав всегда требовала союза и что ему собственно никаких видов на Россию иметь нельзя было.
«
Я не спускал глаз с государя, —
говорил адъютант Багратиона Давыдов, —
мне казалось, что он прикрывал искусственным спокойствием и даже иногда веселостью духа различные чувства, его обуревавшие и невольно обнаруживавшиеся в ангельском взгляде и на его открытом, высоком челе».
«Ишь присосалась, не оторвешь ничем, — рассуждала она сама с собою о Наталье Федоровне, — хоть плюй в глаза, она все будет
говорить: „Божья роса“. Но погоди…
я тебя доеду…»
— Как же, тетя Таля, ты
мне советовала относиться к людям точно так же… ведь, значит,
я была права,
говоря, что они не стоят этого… — серьезно и вдумчиво заметила Лидочка, выслушав рассказ.
— Успокойтесь,
я напишу ему…
я не буду угрожать… но он сделает все… он честный человек… а вы… дворянка… Он просто упустил это из виду за массою дел. Вы не
говорили ему об этом?
— Так как же, правильно ли
я сужу, желая идти следом за моим прадедом Петром Великим, дать моим подданным следить за европейской наукой… за европейским развитием… или же нет?
Говори…
— Знаю, знаю… Не называй фамилий…
Я тебе уже
говорил…
я сам держусь тех же идей… не могу же
я за них взыскивать… Прямого нарушения дисциплины ведь не было?..
— Да никого нет,
говорю тебе,
я их всех разогнала, — проговорила нетерпеливо Прасковья, вводя брата в спальню Настасьи Федоровны.