Неточные совпадения
По окончании курса он был сперва учителем математики в том же шляхетском корпусе, но вскоре по вызову великого князя Павла Петровича, в числе лучших офицеров, был отправлен на службу в гатчинскую артиллерию, где Алексеем Андреевичем и сделан был первый шаг к быстрому возвышению. Вот как
рассказывают об этом, и, надо сказать,
не без злорадства, современники будущего графа, либералы конца восемнадцатого века — водились они и тогда.
— Я
не знаю, я
не понимаю, как любишь ты… Садись и
расскажи мне.
Вследствие такого бесцеремонного приглашения, Аракчеев, будучи и сам артиллеристом, заинтересовался личностью капитана, вошел к нему, подсел к столику и у них завязалась оживленная беседа. На вопрос графа, зачем капитан едет в Петербург, тот,
не подозревая, что видит перед собою Аракчеева, брякнул, что едет объясниться с таким-сяким Аракчеевым и спросить, за что он, растакой-то сын, преследует его, причем
рассказал все свое горе.
Иван Петрович Костылев все это
рассказал Павлу Кирилловичу Зарудину, с которым, чтя память покойного отца, был хотя и в редкой переписке, но по приезде в Петербург после визита к Аракчееву
не преминул явиться к другу своего отца.
Костылев снова
не на шутку перепугался. Раздраженный Павел Кириллович постарался усилить это впечатление испуга храброго кавказца,
рассказывая все ходившие в среде враждебной ему партии небылицы о бесчеловечности и зверстве всемогущего графа.
— Это как же так,
расскажи! — растерянно произнес
не ожидавший такого оборота дела Зарудин.
Когда подали шампанское, граф
рассказал, как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами и наградами, и что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря, что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и самые ордена были поданы и, таким образом, тосты продолжались до тех пор, пока он, капитан,
не получил все то, что имели его сверстники.
Не проходило дня, чтобы он
не являлся то к Зарудину, то к Кудрину, внимательно прислушивался к их беседам, скромно вставлял иногда словечко или
рассказывал им что-нибудь о себе.
— Отец его ждет сегодня с обеда, вероятно,
не утерпит и зайдет
рассказать окончание «казуса».
— А ведь Аракчей-то капитана за реку
не отправил, великодушного начальника разыграл, в полковники произвел и двумя орденами наградил, — сообщил старик Зарудин и в подробности
рассказал все слышанное им от Костылева о сегодняшнем обеде у Аракчеева.
Прямой и откровенный старик счел своим долгом
рассказать будущему зятю о сватовстве Зарудина и о разрыве с ним,
не скрыв даже подробности более полугода тому назад происшедшего домашнего романа, окончившегося болезнью его дочери.
— Да так, у него в привычку каждую ночь переряживаться да по селу шастать, за порядком наблюдать, да о себе самом с крестьянами беседовать, раз и ко мне припер, в таком же, как ты
рассказываешь, наряде да в очках, только я хитра, сразу его признала и шапку и парик стащила… Заказал он мне в те поры никому о том
не заикаться, да тебя, касатик, я так люблю, что у меня для тебя, что на сердце, то и на языке, да и с тобой мы все равно, что один человек…
— Что с тобой, Талечка, прости, я
не знала, что графу неизвестен наш глупый прошлый роман… Я думала, что ты, как жена…
рассказала ему и вместе… посмеялась… — деланно взволнованным тоном заговорила она.
— Посмеяться никогда
не ушло время,
расскажите вы… хотя, вы правы, должна бы
рассказать она, — прогнусил граф.
— Да ведь я
не знаю, правда ли это, люди ложь и я тож,
рассказывают, что когда он получил приглашение на вашу свадьбу, разосланное всем гвардейским офицерам, то покушался на самоубийство, но его спас товарищ… Это скрыли, объявили его больным… Теперь, впрочем, он поправился… и, как слышно, просится в действующую армию…
Не спросила она мужа и о том, уехала ли из Грузина Екатерина Петровна Бахметьева.
Не видя, впрочем, на панихидах Мавры Григорьевны, она вскользь выразила матери свое недоумение по этому поводу, а та ей на скорую руку
рассказала о болезни старухи и о ходивших слухах о поведении молодой девушки.
— О,
не называйте меня так, — воскликнула она, — пусть я буду для вас прежней Натальей Хомутовой, вы
не можете себе представить, какою дорогою ценою купила я этот громкий титул, и как мало цены придаю ему я именно вследствие этой ужасающей для меня дороговизны… Слушайте, я
расскажу вам горькую повесть этих сравнительно немногих дней моей новой жизни…
Но прежде, нежели излагать дальнейший ход их романа,
расскажем хотя вкратце читателю, каким образом столкнулись на жизненном пути эти два лица нашего повествования,
не игравшие до сих пор в нем особенно значительной роли.
Степан Васильев в долгие вечера
рассказывал Петру о былом времени; любознательный Петр слушал,
не перебивая и
не отвлекаясь ничем от нити рассказа.
Он
рассказал ей подробно всю историю ее сына, но от этого ей было
не легче, так как ответить на щемящий ее душу вопрос: «Где этот сын, жив ли, здоров ли?» — он
не мог, да, по его словам, и никто ответить на этот вопрос
не был в состоянии, даже губернатор.
«А если
рассказать ему все по душе, — продолжал размышлять Талицкий, глядя на спящего Евгения Николаевича, — попросить по-дружески помощи, поддержки… Он добрый малый,
не откажет, даст денег расплатиться с петербургскими долгами, и тогда можно зажить новою жизнью; служить, выслужиться…
не прибегая к преступлению,
не проливая крови».
— Сейчас пойду к графу и все
расскажу ему, чтобы ты
не смела тиранить детище!
Француз находился при нем безотлучно — мальчик был более всех расположен к нему. Он в свободное время учил его гимнастике, что очень нравилось ребенку,
рассказывал про Париж, про оперу, про театр, про удовольствие жить в свете; многого он
не понимал из его рассказов, но темное понятие осталось в его памяти, и когда ему было восемнадцать лет, они стали ему понятны и много помогли в его шалостях.
— Э… коли говорить, так видно надо все говорить, — сказала она, махнув рукою. — Годов это куда уж более двадцати схоронила я моего покойничка Ивана Васильевича и осталась после него тяжелою. Прихожу я к Настасье Федоровне, я-таки частенько к ней хаживала: бывало, песни попоешь и сказочку ей
расскажешь, да и выпьешь с ней за компанию, и всегда хорошее вино пьешь, шампанское называют. Весело время проводили, особенно когда графа дома
не было. Вот таким манером, раз сижу я у ней, а она и говорит...
Евгений Николаевич, отбросив шпагу, кинулся ей навстречу. Она заметила пятна крови на его платье и, побледнев еще более,
не говоря ни слова, стояла перед ним, как роковое видение; тщетно Зыбин, совершенно растерянный, хотел
рассказать ей, как произошло все дело, и провести ее в беседку, чтобы она
не видала страданий Хрущева; молодая девушка, чувствуя, что колени ее сгибаются, стояла на пороге с бесстрастным, помутившимся от отчаяния взглядом.
Лазарев
рассказал о приеме, сделанном ему цесаревичем по приезде его в Варшаву: сначала Константин Павлович нахмурил брови при титуле «величество», данном ему адъютантом и выразил живейшее огорчение, узнав о принесенной ему присяге, он хотел, чтобы Лазарев тотчас же отправился в Петербург, но когда последний извинился состоянием здоровья и просил позволения отдохнуть несколько часов, то великий князь держал его как пленника в Бельведерском дворце, строго приказав ему
не сноситься ни с кем.
Начался спор, кстати сказать, как всегда,
не окончившийся ничем. Разговор затем перешел на другие темы. Возбудили вопрос о предположении закрыть масонские ложи и другие тайные благотворительные общества, кто-то
рассказал, что некто Якушин предложил общую и безусловную вольную своим крепостным, возил ее к министру Кочубею. Удивленный министр выслушал и ответил: рассмотрим, обсудим…
Антону Антоновичу ничего
не оставалось делать, как обратиться к этим властям и
рассказать, каким образом судьба столкнула его с Хрущевым, который лежит опасно больной в его доме.
С омерзением вспомнил граф ту гнустную сплетню о Зарудине и его жене, пущенную его врагами и
не подтвердившуюся ничем, и с еще большим чувством гадливости припомнилась ему сцена в Грузине, когда Бахметьева своим сорочьим языком — Алексей Андреевич и мысленно назвал его «сорочьим» —
рассказала невиннейший девический роман Натальи Федоровны и, воспользовавшись появившимся у него, мнительного и раздраженного, подозрением, в ту же ночь отдалась ему.
Тогда Голицын
рассказал о своем свидании с Гагариным и о предположении созвать сенаторов в чрезвычайное собрание, добавив, что если сенат
не решится ни на какое действие, то он, генерал-губернатор, думает привести к присяге, по крайней мере, губернаторских чиновников.
— Все равно, обо всякой… вообще о любви… — заметила Татьяна Борисовна. — Так
расскажи же… Мне
не хочется спать…
Иван Иванович
не знал, с чего начать, но подумав немного, поехал, хотя уже довольно поздно, к генерал-лейтенанту Данилову и,
рассказав в чем дело, просил его превосходительство уволить его хотя на четыре дня в Петербург, на что тот и согласился, хотя выразил мнение, что все хлопоты отделаться от графа ни к чему
не поведут, тем более, что высочайший приказ уже состоялся, но все-таки приказал снабдить билетом.
— Я и подумать
не смел! — ответил Азиатов и
рассказал историю с Татьяной Борисовной.
Николай Павлович, несколько успокоившись и усевшись в кресло,
рассказал им, что идя к ним, они с Кудриным проходили по Кузнецкому мосту; вдруг у одного из магазинов остановились парные сани и из них вышла молодая дама, которая и прошла мимо них в магазин. Эту даму Николай Павлович разглядел очень пристально, так как свет из окон магазина падал прямо на ее лицо и готов прозакладывать голову, что это была
не кто иная, как Екатерина Петровна Бахметьева.
— Вы удивляетесь, друзья мои, видя меня
не одну… Но позвольте Арине проводить эту несчастную в мою комнату, а я вам тотчас
расскажу в коротких словах ее страшную историю и объясню появление у вас со мною… — заговорила Наталья Федоровна.
Николай Иванович потребовал, чтобы они дали ему присягу, что остаются верными государю и что более буйств делать
не будут. Поселяне же потребовали, чтобы и он сам дал обещание, что все как было
расскажет государю.
—
Не хорошо быть богатым, но еще хуже хранить чужое, быть может, миллионное богатство, — говаривал он впоследствии,
рассказывая об этом.
Алексей Андреевич ровно ничего
не понимал: он был глубоко убежден, что это труп Екатерины Петровны Бахметьевой, хотя
не мог уяснить себе, как она, утопленная по распоряжению Настасьи Минкиной семнадцать лет тому назад в проруби Невы, близ села Рыбацкого, как, по крайней мере,
рассказал ему со всеми подробностями Петр Федорович Семидалов — подневольный исполнитель злодейской воли покойной грузинской домоправительницы, могла очутиться на дне Волхова, по-видимому, недавно удавленная и брошенная в эту реку, а теперь ему читают подробные приметы, несомненно схожие с приметами утопленницы, и говорят, что она
не кто иная, как пропавшая без вести полковница Зоя Никитишна Хвостова, рожденная Белоглазова.