— Работаешь весь день, — машина стучит, пол под тобою трясется, ходишь, как маятник. Устанешь с работы хуже собаки, а об еде
и не думаешь. Все только квас бы пил, а от квасу какая сила? Живот наливаешь себе, больше ничего. Одна водочка только и спасает: выпьешь рюмочку, — ну, и есть запросишь.
Неточные совпадения
Каждый день, каждая лекция несли с собою новые для меня «открытия»: я был поражен, узнав, что мясо, то самое мясо, которое я ем в виде бифштекса
и котлет,
и есть те таинственные «мускулы», которые мне представлялись в виде каких-то клубков сероватых нитей; я раньше
думал, что из желудка твердая пища идет в кишки, а жидкая — в почки; мне казалось, что грудь при дыхании расширяется оттого, что в нее какою-то непонятною силою вводится воздух; я знал о законах сохранения материи
и энергии, но в душе совершенно
не верил в них.
— Вы полагаете, что у вас diabetes insipidus, — резко сказал он. — Это очень хорошо, что вы так прилежно изучаете Штрюмпеля: вы
не забыли решительно ни одного симптома. Желаю вам так же хорошо ответить о диабете на экзамене. Поменьше курите, больше ешьте
и двигайтесь
и бросьте
думать о диабете.
Впрочем, привычка эта вырабатывается скорее, чем можно бы
думать,
и я
не знаю случая, чтобы медик, одолевший препаровку трупов, отказался от врачебной дороги вследствие неспособности привыкнуть к стонам
и крови.
И слава богу, разумеется, потому что такое относительное «очерствение»
не только необходимо, но прямо желательно; об этом
не может быть
и спора. Но в изучении медицины на больных есть другая сторона, несравненно более тяжелая
и сложная, в которой далеко
не все столь же бесспорно.
И опять-таки профессор сообщал нам все это с самым серьезным
и невозмутимым видом; я смотрел ему в глаза, смеясь в душе,
и думал: «Ну, разве же ты
не авгур?
Думать и действовать самостоятельно нам в течение всего нашего курса почти
не приходилось.
Весь день я в тупом оцепенении пробродил по улицам; я ни о чем
не думал и только весь был охвачен ужасом
и отчаянием. Иногда в сознании вдруг ярко вставала мысль: «да ведь я убил человека!»
И тут нельзя было ничем обмануть себя; дело
не было бы яснее, если бы я прямо перерезал мальчику горло.
И я
думал: нет, вздор все мои клятвы! Что же делать? Прав Бильрот, — «наши успехи идут через горы трупов». Другого пути нет. Нужно учиться, нечего смущаться неудачами… Но в моих ушах раздавался скрежет погубленной мною девочки, —
и я с отчаянием чувствовал, что я
не могу,
не могу, что у меня
не поднимется рука на новую операцию.
Никто
не станет отрицать того, что живая кровь, струящаяся под ударом ножа, или содрогание живых мышц во время оперирования развивают в молодом операторе смелость, находчивость
и уверенность в своих действиях; но, с другой стороны, я
думаю,
не подлежит никакому сомнению, что такое упражнение неопытной руки в операциях на живом — негуманно
и несогласно с задачами врача вообще».
Вот что, напр., говорит такой авторитетный специалист по данному предмету, как уже упомянутый нами Нейсер: «Я,
не колеблясь, заявляю, что по своим последствиям гоноррея есть болезнь несравненно более опасная (ungleich schlimmere), чем сифилис,
и думаю, что в этом со мною согласятся особенно все гинекологи» [Prof. Al. Neisser.
Кое-как я нес свои обязанности, горько смеясь в душе над больными, которые имели наивность обращаться ко мне за помощью: они, как
и я раньше,
думают, что тот, кто прошел медицинский факультет, есть уже врач, они
не знают, что врачей на свете так же мало, как
и поэтов, что врач — ординарный человек при теперешнем состоянии науки — бессмыслица.
Профессор говорил еще долго, но я его уже
не слушал. Сообщение его как бы столкнуло меня с неба, на которое меня вознесли мои тогдашние восторги перед успехами медицины. Я
думал: «Наш профессор — европейски известный специалист, всеми признанный талант, тем
не менее даже
и он
не гарантирован от таких страшных ошибок. Что же ждет в будущем меня, ординарнейшего, ничем
не выдающегося человека?»
— Я так
думаю, что божья на это воля, — сказал отец. —
Не захочет господь, так
и прорезать
не стоит, — все равно помрет. Где ж ему такому слабому перенесть операцию?
— Дай бог! — скептически улыбнулся отец. — А я так
думаю, что вы его завтра
и в живых уж
не увидите.
— Я
думаю, что сестра милосердия —
не врач,
и она
не может об этом судить, — резко отвечает она.
— Продолжать прежнее. Пульс прекрасный, — угрюмо отвечаю я
и ухожу.
И по дороге я
думаю: если в течение года непрерывно иметь хоть по одному такому пациенту, то самого крепкого человека хватит
не больше, как на год.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — //
И очутился у соседок. // Он
думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как
и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в шутку занемог, // Он уважать себя заставил //
И лучше выдумать
не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть
и день
и ночь, //
Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать
и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Он был любим… по крайней мере // Так
думал он,
и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья
не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил //
И забываться запретил!