Неточные совпадения
— Виця! Ну,
что ты такое
говоришь! Подумай хоть немножко! Директор гимназии — и нарочно растянулся на пороге!
Жизнь была гораздо более веселая и легкая,
чем у нас. Нам дома строго
говорили: „Сделай сам, зачем
ты зовешь горничную?“ Здесь
говорили: „Зачем
ты это делаешь сам? Позови горничную“.
— Знаете
что? Давайте друг другу
говорить «
ты». «Вы» — так нехорошо! Кстати, вы муж и жена. А разве муж
говорит жене «вы»?
— И как она
тебя любит! Она прямо сказала,
что любит
тебя больше,
чем всех своих братьев и сестер. Только вот
что она
тебе велела передать. Когда дама
говорит кавалеру «мерси», он тоже должен ей
говорить «мерси», а не «не стоит благодарности».
Дни счастливы миновались,
Дни прелестнейшей мечты,
В кои чувства услаждались,
Как меня любила
ты.
Как
ты радостно ходила
В том,
что я
тебя любил!
«Дорогой, — мне
говорила, —
Ты по смерть мне будешь мил.
Прежде мир весь изменятся,
Чем любовница твоя,
Прежде солнца свет затмится,
Чем тебя забуду я...
— Да нет… Вот,
чем ты думаешь, чувствуешь,
говоришь…
—
Что ты, Василий,
говоришь! Не могу. Вместо того чтобы косить, он за водкою будет бегать. Пошабашим, — тогда пускай идет.
— Сашка! Я давно уже
тебя люблю, только стеснялся сказать. Вижу, идешь
ты по коридору, даже не смотришь на меня… Господи! — думаю. — За
что? Уж я ли к нему… Друг мой дорогой! И с удивлением слушал самого себя.
Говорят, —
что у трезвого на уме, то у пьяного на языке; неужели я, правда, так люблю этого длинного дурака? Как же я этого раньше сам не замечал? А в душе все время было торжествование и радость от того,
что мне сказал Шлепянов.
— А сам же
ты вчера
говорил,
что мы занимаемся не словесным фехтованием, а ищем истину.
—
Что бы такое мне совершить, чтобы достойным образом перейти в память потомства? Александровскую колонну,
что ли, взорвать или выпить на пари две дюжины шампанского?
Что на этот счет
говорят у
тебя Хайне и Хете?
«А
что, почтенный, нельзя ли, —
говорит, — ваших докторей-фершалов побеспокоить?» — «На
что они, —
говорю, —
тебе?» — «А на то, чтобы их не было.
— «Ишь, —
говорят, — тоже фершал выискался!» — продолжал он. — «Иди, иди, —
говорят, — а то мы
тебя замуздаем по рылу!» — «
Что ж, —
говорю, — я пойду». Повернулся, — вдруг меня сзади по шее. Бросились на меня, зачали бить. Я вырвался, ударился бежать. Добежал до конторы. Остановился: куда идти? Никого у меня нету… Я пошел и заплакал. Думаю: пойду к доктору. Скучно мне стало, скучно: за
что?
«Знаешь, дорогой мой Алексеюшка, в
чем горе наших отношений?
Ты никогда не позволял и не позволяешь быть с
тобою откровенным… Почти полгода прожил я на Капри бок о бок с
тобой, переживал невыносимые и опасные штурмы и дранги, [Бури и натиски (от нем. Sturm and Drang).] искал участия и совета, и именно в личной, переломавшейся жизни, — и
говорил с
тобою только о литературе и общественности. Это факт: живя с
тобой рядом, я ждал приезда Вересаева, чтобы с ним посоветоваться — кончать мне с
тобой или нет?»
Г. рассказывал про свою беседу в Туле с одним подгородным мужиком из соседней с Ясною Поляною деревни. «Видывали вы Толстого?» «Как же, сколько раз». «Ну,
что он, каков?» «Ничего. Сурьезный такой старик. Встренешься с ним на дороге,
поговорит с
тобою, а потом руку этак вытянет ладошкой вперед: „Отойди от меня, я — граф!“»
— Да на кого ты? Я с тобой согласен, — говорил Степан Аркадьич искренно и весело, хотя чувствовал, что Левин под именем тех, кого можно купить зa двугривенный, разумел и его. Оживление Левина ему искренно нравилось. — На кого ты? Хотя многое и неправда,
что ты говоришь про Вронского, но я не про то говорю. Я говорю тебе прямо, я на твоем месте поехал бы со мной в Москву и…
— Еще лучше! — вскричала Марина, разведя руками, и, захохотав, раскачиваясь, спросила сквозь смех: — Да —
что ты говоришь, подумай! Я буду говорить с ним — таким — о тебе! Как же ты сам себя ставишь? Это все мизантропия твоя. Ну — удивил! А знаешь, это — плохо!
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? //
Что мне сулит судьба моя?»
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое,
что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак
тебя не выдаст».
— Управитель так и оторопел,
говорит: «
Что вам угодно?» — «А!
говорят, так вот
ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
— „
Что ж
ты врешь?“ —
говорит капитан-исправник с прибавкою кое-какого крепкого словца.