Неточные совпадения
Думаю, что главное русло русской культурной жизни, когда время подошло к 60-м годам, было полно молодыми женщинами или зрелыми девушками этого именно этическо-социального типа. История показала, что они, как сестры, жены
и потом матери двух поколений,
не помешали русскому обществу идти вперед.
Но то, что мы тогда видели на деревенском «порядке»
и в полях,
не гнело
и не сокрушало так, как может гнесть
и сокрушать теперь. Народ жил исправно, о голоде
и нищенстве кругом
не было слышно. Его
не учили,
не было ни школы, ни фельдшера, но одичалости, распутства, пропойства — ни малейшего. Барщина, конечно, но барщина — как
и мы понимали —
не «чересчурная». У всех хорошо обстроенные дворы, о «безлошадниках»
и подумать было нельзя. Кабака ни одного верст на десять кругом.
Только ни мы, ни вокруг нас никто, даже из самых развитых людей, никогда бы
не подумал искать какого-то откровения в каких-нибудь «босяках», пропойцах
и бродягах, якобы изображающих собою новый мир идей
и упований.
Ни о каких высших курсах или консерваториях тогда
и в столицах никто еще
не думал, а тем менее в провинции.
Не думаю, чтобы значился там
и такой хороший педагог, как нижегородский Эйзерих — учитель Балакирева.
Вернувшись с вакаций на третий курс, я стал уже
думать о кандидатской диссертации. Перевод химии Лемана сильно двинулся вперед за летние месяцы.
И не больше как через два месяца я решил свой переход в Дерптский университет.
Но
и тогда о карьере практикующего врача я
не думал.
Но
не нужно
думать, что государственная власть
не делала
и тогда попыток к некоторому обрусению.
Мало знавал я на своем веку таких оригинальных русских самородков, как Зинин, который
и в долгие годы заграничной выучки
не утратил своего казанского"букета"во всем, что он знал, о чем
думал и говорил.
Но на деле рукопись"
и не думала"печататься,
и уже конечно
не автор ее был виновник такого обмана публики.
Помню
и более житейский мотив такой усиленной писательской работы. Я решил бесповоротно быть профессиональным литератором. О службе я
не думал, а хотел приобрести в Петербурге кандидатскую степень
и устроить свою жизнь — на первых же порах
не надеясь ни на что, кроме своих сил. Это было довольно-таки самонадеянно; но я верил в то, что напечатаю
и поставлю на сцену все пьесы, какие напишу в Дерпте, до переезда в Петербург.
Это сказалось только на подписке следующего года, которая вдруг сильнейшим образом упала. Но я
не думаю, чтобы это вызвано было только историей с госпожой Толмачевой. Вообще журнал издавался неисправно,
и сам П.
И. впоследствии горько жаловался мне на то, как вели дело его пайщики-соредакторы.
Я узнал обо всем этом позднее; но, когда являлся к нему
и студентом,
и уже профессиональным писателем, — никак бы
не мог
подумать, что этот высокоприличный русский джентльмен с такой чопорной манерой держать себя
и холодноватым тоном мог быть героем даже
и не похождений только, а разных эротических затей.
— Вы студент.
И я был студент Казанского университета. Вы
думаете, что я ничего
не понимаю?
В эволюции моего писательства, я
думаю, что драма эта была единственной вещью с налетом идеалистического лиризма. Но я
не с нее начал, а, напротив, с реального изображения жизни — в более сатирическом тоне — в первой моей комедии"Фразеры"
и с большей бытовой объективностью — в"Однодворце".
Думаю, что Тургенев за целое десятилетие 1852–1862 годов был моим писателем более Гончарова, Григоровича (он мне одно время нравился), Достоевского
и Писемского, который всегда меня сильно интересовал. Но опять-таки тургеневский склад повествования, его тон
и приемы
не изучались мною"нарочито", с определенным намерением достичь того же, более или менее.
Что я был еще молод —
не могло меня удерживать. Я уже более двух лет как печатался, был автором пьес
и романа, фельетонистом
и наблюдателем столичной жизни. Издание журнала давало более солидное положение, а о возможности неудачи я недостаточно
думал. Меня
не смущало
и то, что я-по тогдашнему моему общественно-политическому настроению —
не имел еще в себе задатков руководителя органа с направлением, которое тогда гарантировало бы успех.
Он мне нравился своим тоном, верностью своих оценок, большой порядочностью. Тогда я еще
не знал, что он подвержен периодическому алкоголизму. Но я никогда
не видал его в нетрезвом виде.
И никто бы
не подумал, что он страдает запоем, — до такой степени он выделялся своим джентльменством
и даже некоторой щепетильностью манер.
Возьму случай из моего писательства за конец XIX века. Я уже больше двадцати лет был постоянным сотрудником, как романист, одного толстого журнала.
И вот под заглавием большого романа я поставил в скобках:"Посвящается другу моему Е.П.Л.".
И как бы вы
думали? Редакция отказалась поставить это посвящение из соображений, которых я до сих
не понимаю.
Вскоре он заболел,
и его в клинике лечили от белой горячки. Лежал он вместе с приятелем своим Щаповым, о котором я еще буду говорить, в клинике Военно-медицинской академии,
и я их обоих там навещал. Тогда он уже оправился,
и я никак
не думал, что он близок к смерти. Но у него сделалось что-то, потребовавшее операции,
и кончилось это антоновым огнем
и заражением крови.
Его речи отличались своим громадным деловым содержанием
и колоссальными размерами. Раз при мне он говорил около трех часов без перерыва, а был уже в те годы"старцем"в полном смысле. Но его, также южные, стойкость
и юркость делали из него неутомимейшего борца за буржуазную свободу во вкусе Июльской монархии. Убежденным республиканцем он, я
думаю, никогда
не был, даже тогда, когда сделался президентом Третьей республики.
Думаю я
и в настоящую минуту, что было бы желательно приобрести виллу Тургенева для какого-нибудь литературно-писательского назначения
и не дать ей превратиться в нечто заброшенное
и безвестное.
Кроме того, выходило так, что Литтре
не сразу схватывал фразеологию своего собеседника. Герцен бойко вел французский разговор, но
думал он при этом
не по-французски, а по-русски
и целиком переводил фразы своего полугегельянского жаргона, чем
и приводил
не раз Литтре в недоумение.
В Варшаве я ее видел в комедии
и интимной драме польского репертуара
и думаю, что средний жанр был ее настоящей сферой. Такой изящной, тонкой артистки тогда у нас в столицах еще
не было. Да
и у себя в гостиной она была гораздо больше светская дама, чем тогдашние наши"первые сюжеты".
Не думаю, чтобы они были когда-либо задушевными приятелями. Правда, они были люди одной эпохи (Некрасов немного постарше Салтыкова), но в них
не чувствовалось сходства ни в складе натур, ни в общей повадке, ни в тех настроениях, которые дали им их писательскую физиономию. Если оба были обличители общественного зла, то в Некрасове все еще
и тогда жил поэт, способный на лирические порывы, а Салтыков уже ушел в свой систематический сарказм
и разъедающий анализ тогдашнего строя русской жизни.
Тогда такой сюжет публичных лекций был внове,
и я
не думаю, чтобы кто-нибудь раньше меня выступал с такими лекциями. Публика была больше клубная,
и читал я по определенным дням. Сколько помню, мне платили какой-то гонорар, но я
не помню, чтобы артисты русской труппы или воспитанники тогдашнего училища посещали эти лекции.
Не думал я, что опять попаду в Париж…
и когда? После его двойной осады
и разорения.
Она было
думала поехать играть в провинцию
и вошла в переговоры с дирекцией виленского театра, которым заведовал генерал Цейдлер; но мы решились соединить свою судьбу,
и она пошла на риск замужества с больным писателем, у которого, кроме его пера
и долгов, тогда ничего
не было.
Успех этой карточки показывал, что в петербургской публике им уже интересовались. Но кто? Исключительно, я
думаю, молодежь. Я
не помню, чтобы его процесс
и приговор волновали всех. Во всяком случае, гораздо меньше, чем впоследствии процесс
и гражданская казнь Чернышевского.
И так вот
и скоротал он свой век, сидя все в Женеве,
и представлял собою тип вечного студента 60-х годов.
Не думаю, чтобы кто-нибудь брал его «всурьез» как заговорщика или влиятельного человека партии.
Не думаю, чтобы его можно было считать правоверным марксистом, хотя в числе его ближайших знакомых водились
и социал-демократы.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — //
И очутился у соседок. // Он
думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как
и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в шутку занемог, // Он уважать себя заставил //
И лучше выдумать
не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть
и день
и ночь, //
Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать
и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Он был любим… по крайней мере // Так
думал он,
и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья
не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил //
И забываться запретил!