Неточные совпадения
Я часто
думал, что
не реализовал всех своих возможностей
и не был до конца последователен, потому что во мне было непреодолимое барство, барство метафизическое, как однажды было обо мне сказано.
Я даже склонен
думать, что этого рода ортодоксия никакого отношения к истине
не имеет
и истину ненавидит.
Мне всегда казалось, что самое тяжелое
и мучительное
не неразделенная любовь, как обыкновенно
думают, а любовь, которую нельзя разделить.
Иногда я даже
думал, что
не люблю женской стихии, хотя
и не равнодушен к ней.
Тут я
не только согласен с Вл. Соловьевым, но
думал так всегда, до чтения Вл. Соловьева,
и еще более так чувствовал.
Я никогда
не думал, что мне приходилось испытывать особенные преследования
и «страдания за идею».
Я даже
думаю, что у него по-настоящему никогда
не было пафоса социализма, хотя он
и был автором программы образовавшейся социал-демократической партии.
Но я
думаю, что он всегда оставался самим собой
и в главном никогда
не менялся.
В противоположность Шлейермахеру
и многим другим я
думаю, что религия есть
не чувство зависимости человека, а есть чувство независимости человека.
Думаю, что мучительный религиозный путь связан
не только с моими внутренними противоречиями, но
и с острым чувством зла
и безмерностью моей любви к свободе.
Я
думаю, что беда была
не в моей гордости, беда была в том, что я был недостоин высоты этого сна, что он соответствовал моим тайным мыслям
и моим мечтам, но
не соответствовал силе моей религиозной воли, моей способности к религиозному действию.
Не думаю также, чтобы всю сферу оккультных явлений можно было бы отнести к действию сил демонических, как
думают многие православные
и католики.
Ошибочно
думать, что состояние вдохновенности
и одержимости высшим
не есть творческое состояние.
Я также
и сейчас
думаю, что равенство есть метафизически пустая идея
и что социальная правда должна быть основана на достоинстве каждой личности, а
не на равенстве.
Думаю, что он
не был плохим человеком
и даже по природе
не был человеком жестоким.
Я
подумал, что, может быть, кончается реакция против человека
и человечности, которая вызывала во мне настоящий бунт. «Esprit»
не должен был быть исключительно католическим журналом, журнал объединял левых католиков, протестантов
и даже людей спиритуального направления,
не принадлежавших к определенной конфессии.
У меня никогда
не было особенного страха перед собственной смертью,
и я мало о ней
думал.
И все же я
думаю, что наиболее правы Паскаль
и Достоевский, которые
не имели никаких иллюзий, но открывали человека как существо двойственное, низкое
и высокое.
Я
думаю, что трудно найти человека, у которого было бы
не только отсутствие, но
и глубокое противление всякому иерархическому порядку, Я никогда
не мог вынести, чтобы отношения людей определялись по иерархическим чинам.
Но я
думаю, что лирическая стихия
не отсутствует во мне, а лишь подавлена
и вытеснена, прикрыта моей сухостью
и ищет того, что ее побеждает.
Я
думаю еще об объяснении противоречий, которые во мне замечали окружающие люди,
и противоречий, которых
не замечали.
Я
не думал о том, что исход может быть смертельный,
и не испытывал страха, как об этом свидетельствует самоотверженно ухаживавшая за мной сестра милосердия Т.С. Ламперт, наш друг.
Это
не значит согласовать свою мысль
и свое поведение с директивами советского посольства,
думать и писать с постоянной оглядкой на него.
Никогда, ни с кем я
не почувствовал настоящего родства, хотя всегда искал родство
и готов был его преувеличить (это я
думаю сейчас о Я. Бёме).
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — //
И очутился у соседок. // Он
думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как
и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в шутку занемог, // Он уважать себя заставил //
И лучше выдумать
не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть
и день
и ночь, //
Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать
и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Он был любим… по крайней мере // Так
думал он,
и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья
не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил //
И забываться запретил!