Под гнётом страсти (Гейнце Н. Э., 1898)

XIV. Незримая свидетельница

Оставшись один, князь несколько раз прошелся по кабинету. На его лице не исчезали следы пережитого волнения.

Происшедшая сцена была ему крайне неприятна: слова, тон голоса этой женщины взволновали его настолько, что ему трудно было совладать с собой.

Были минуты, когда он видел в ней только мать, а не кокотку; это удивляло его, но вместе с тем и раздражало, в нем шевелилось что-то вроде угрызения совести, раскаяния за свой поступок.

Из всего сказанного Анжеликой бесспорной истиной было то, что Ирена была честной девушкой, которую он обманул и нарочно выставил напоказ как трофей своей победы.

Но он оправдывал себя трудностью предположения, чтобы кокотка Анжель могла воспитывать свою дочь с такою исключительною заботливостью не с целью извлечь из этого после материальную выгоду.

Он не понимал идейной кокотки, каковой в действительности была Анжель.

Однако, если, действительно, она мечтала сделать из нее честную женщину и скрыть от нее всю грязь ее происхождения, то Ирена была его жертвой.

Он пожал плечами.

«Ну, что же? Всякий другой сделал бы на моем месте то же самое».

Это мимолетное угрызение совести быстро исчезло. Он никогда не любил Анжель; он имел к ней когда-то лишь сильный каприз. Теперь же, после ее упреков, он ее решительно ненавидел, это новое чувство глубокой ненависти заменило все другие ощущения.

Его больше всего оскорбило то, что она, эта женщина, осмелилась ему дать урок, ему… относившемуся ко всем с такой гордостью, с таким надменным презрением.

«Впрочем, что такое она… Анжель?»

Князь засмеялся, но, надо сознаться, немного нервно.

Ирена была для него потеряна навсегда, особенно теперь, когда мать знает тайну московского брака, — и никто не спросил у него на это согласия.

Вот что особенно смущало его.

Но она любила его, по словам матери, любила до безумия. Разве это не утешение?

Он гораздо более мучился бы, если бы эта молодая женщина, которой он начинал не на шутку увлекаться, могла бы забыть его и равнодушно отнестись к оказанной ей им чести.

Его самолюбие не страдало — остальное пустяки.

По крайней мере, он так думал или хотел думать.

Что же касается последствий — Анжель была женщина такой редкой энергии и непреклонности, все вообще так боялись ее ненависти, зная, что она из тех, которые не останавливаются в мщении, так что князь поневоле спросил себя, чего серьезного или опасного ему следует остерегаться?

Сергей Сергеевич слишком хорошо знал женщин, чтобы сомневаться в их умении ненавидеть, знал также, как они умеют находить бесконечное количество способов, чтобы неожиданно нападать на тех, кого они наметили, и беспощадно терзать их.

При других условиях он беспокоился бы гораздо более, не зная, с какой стороны произойдет нападение, но что может сделать кокотка Анжель ему — князю Облонскому?

Она могла только подействовать на его сердце, отняв у него Ирену, но ведь это было неважно. Его состояния она не могла коснуться, так же, как и положения в свете.

Она будет дурно о нем говорить? Какое ему до этого дело? То, что будет сказано в ее обществе, до него не дойдет. Она будет обвинять его за недостойное поведение относительно ее дочери. Что ж! Посмеются над матерью, не пожалеют дочери и позавидуют ему!

Дело о браке ее дочери судом она не начнет. Она боится сама огласки! Притом Ирена ничего об этом не помнит, а если вспомнит, то, быть может, будут последствия, предсказанные доктором Берто.

Он усмехнулся холодной, злой усмешкой.

«Пустяки! — со смехом подумал он. — Гнев подобной женщины, оскорбления кокотки… напрасные угрозы бессильной злобы! Я еще в выигрыше… К черту эту кокотку, разыгрывающую из себя добродетельную мать, к черту, пожалуй, и дочь…»

Раздался звонок швейцара, и в кабинете без доклада появился барон Федор Карлович фон Клинген. Он был друг князя Облонского и однокашник по Пажескому корпусу — единственный товарищ детства и юности, которого князь не потерял из виду и с которым не разошелся на жизненном пути и сохранил близкие отношения. Федор Карлович был тоже из молодящихся стариков, хотя время и образ жизни поступили с ним куда беспощаднее, чем с князем Облонским, и носимый им парик, в соединении с искусною гримировкою, были бессильны придать этой ходячей развалине столь желательный для барона молодцеватый вид хотя пожившего, но все же бодрого мужчины.

Он вбежал в кабинет своей семенящей походкой, той походкой, которой ходят все молодящиеся старички, так метко названные Гоголем «мышиными жеребчиками».

К выдающимся представителям типа последних всецело принадлежал барон.

После взаимных приветствий оба друга уселись в кресла, закурили сигары и разговор начался с разного рода светских злоб и перешел, конечно, к последней интрижке князя, так оригинально окончившейся на вечере у «волоокой» Доры, на котором присутствовал и Федор Карлович.

— В чем же теперь заключается суть дела? — спросил барон.

— В чем? Кончено, мой друг, совсем кончено.

В голосе князя прозвучала холодная ирония, резкие, неприятные ноты.

— Это блестящее явление, и все продолжают до сих пор интересоваться, неужели оно не повторится?

— Для всех оно продолжалось лишь несколько минут, для меня же целых полгода, — заметил князь деланно небрежным тоном.

— И тебе надоело?

— Почти! — со смехом отвечал Сергей Сергеевич.

— Но надо согласиться, что она прелестна. Ты один только и умеешь находить таких.

— Да, действительно, красивее ее я не встречал! К несчастью, вмешалась мать!

— Анжель!

— Да, она сошла с ума!

— Полно! Она, кажется, превосходит всех дипломатов и ростовщиков на свете хладнокровием и расчетливостью.

— Честное слово! Знаешь ли, с каким она предложением, только перед тобой, являлась ко мне?

— Ну?

— Жениться на ее дочери!

— Что ты!

— Да! — захохотал князь.

Барон в свою очередь залился неудержимым, дребезжащим смехом.

— Не может быть!

— Это так же верно, как то, что я с тобой говорю.

— Серьезно?

— Совершенно серьезно, и все это сопровождалось слезами, просьбами и, наконец, проклятием и угрозами.

— Как… Анжель… просила? — удивленно, с расстановкой произнес барон.

— На коленях, барон, на коленях…

— Плакала?

— Еще как!

— Угрозы, — это я еще понимаю, хотя и считаю безрассудным. Начать в полусвете карьеру с тебя, да это обеспеченное состояние. Чего лучшего могла она желать для своей дочери?

— Я же тебе говорю, что она совсем сошла с ума. Ссылается на то, что она мать… Разыграла мне сцену из любой мелодрамы.

— И что же ты отвечал?

Облонский смерил барона взглядом.

— Князь Облонский не отвечает на… такие вещи. Я позвонил, и ее проводили.

На минуту собеседники замолчали.

— Знаешь ли, что бы я сделал на твоем месте? — заметил барон. — Она, вероятно, все еще влюблена в тебя?

— Не хвастаясь, признаюсь, что да.

— Ну так возьми ее обратно, отними у Анжель.

— Это мне прежде всего пришло в голову, когда Анжель сказала мне: она никогда не будет вашей любовницей… Но видишь ли, мой друг, Анжель хитра. Она, вероятно, научила свою дочь, которая ее слушается и участвует сама в этой комедии.

— Как так?

— Они разделили между собой роли. Мать угрожает и отнимает ее у меня, но притом по поручению последней говорит мне, что та умирает от любви ко мне.

— Да, это славно придумано, я узнаю Анжель.

— Какого-нибудь болвана, конечно, можно было бы поймать в эту ловушку, но меня не проведешь. Я поступил решительно… выгнал мать и разорвал всякие отношения навсегда.

Барон одобрительно качнул головой.

— Несчастная Анжель, представляю себе ее злость. Я знаю, на что она бьет. Знаешь, что будет дальше? — продолжал князь.

— Что?

— Дочка через несколько времени опять явится ко мне, бледная, расстроенная, чтобы снова завладеть мной.

— И ты сделаешь вид, что поддаешься?

— Я не люблю возобновлять оконченное. Я просто не приму ее.

— Как, ты будешь до такой степени непреклонен, и… не пожалеешь?

— Ну, этого я не скажу. Она бесподобная, эта девочка! Она дала мне редкое наслаждение… Понимаешь… невинность.

— В самом деле? — произнес недоверчиво барон и чмокнул губами.

— О, она самое чистое и искреннее созданье и вместе с тем столько инстинктивного уменья любить. Недаром она дочь Анжель!

Барон в ответ прищелкнул языком с видом знатока.

— Верю, уж ты в этом деле опытен!

Князь пустился в мельчайшие подробности тех наслаждений, которые он испытал с Иреной в эти полгода.

Вдруг за портьерой, отделявшей кабинет Облонского от его будуара, послышался слабый крик и падение чего-то тяжелого.

Князь и барон одновременно бросились к двери и откинули портьеру.

На пушистом ковре будуара, у самого порога, лежала в глубоком обмороке Ирена.

Оглавление

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я