Неточные совпадения
Письмо Татьяны предо мною;
Его я свято берегу,
Читаю с тайною тоскою
И начитаться не могу.
Кто ей внушал и эту нежность,
И слов любезную небрежность?
Кто ей внушал умильный вздор,
Безумный сердца разговор,
И увлекательный и вредный?
Я не могу понять. Но вот
Неполный, слабый
перевод,
С живой картины список бледный,
Или разыгранный Фрейшиц
Перстами робких учениц...
Он
прочел все, что было написано во Франции замечательного по части философии и красноречия в XVIII веке, основательно знал все лучшие произведения французской литературы, так что мог и любил часто цитировать места из Расина, Корнеля, Боало, Мольера, Монтеня, Фенелона; имел блестящие познания в мифологии и с пользой изучал, во французских
переводах, древние памятники эпической поэзии, имел достаточные познания в истории, почерпнутые им из Сегюра; но не имел никакого понятия ни о математике, дальше арифметики, ни о физике, ни о современной литературе: он мог в разговоре прилично умолчать или сказать несколько общих фраз о Гете, Шиллере и Байроне, но никогда не
читал их.
Тут только Левин вспомнил заглавие фантазии и поспешил
прочесть в русском
переводе стихи Шекспира, напечатанные на обороте афиши.
Он отказался, а она все-таки увеличила оклад вдвое. Теперь, вспомнив это, он вспомнил, что отказаться заставило его смущение, недостойное взрослого человека: выписывал и
читал он по преимуществу беллетристику русскую и
переводы с иностранных языков; почему-то не хотелось, чтоб Марина знала это. Но серьезные книги утомляли его, обильная политическая литература и пресса раздражали. О либеральной прессе Марина сказала...
По утрам я
читал, упражнялся в
переводах, а иногда и в сочинении стихов.
— Нет, не то чтобы
читал… Я, впрочем, «Кандида»
читал, в русском
переводе… в старом, уродливом
переводе, смешном… (Опять, опять!)
Так было до воскресенья. А в воскресенье Райский поехал домой, нашел в шкафе «Освобожденный Иерусалим» в
переводе Москотильникова, и забыл об угрозе, и не тронулся с дивана, наскоро пообедал, опять лег
читать до темноты. А в понедельник утром унес книгу в училище и тайком, торопливо и с жадностью, дочитывал и, дочитавши, недели две рассказывал читанное то тому, то другому.
Райский нашел тысячи две томов и углубился в чтение заглавий. Тут были все энциклопедисты и Расин с Корнелем, Монтескье, Макиавелли, Вольтер, древние классики во французском
переводе и «Неистовый Орланд», и Сумароков с Державиным, и Вальтер Скотт, и знакомый «Освобожденный Иерусалим», и «Илиада» по-французски, и Оссиан в
переводе Карамзина, Мармонтель и Шатобриан, и бесчисленные мемуары. Многие еще не разрезаны: как видно, владетели, то есть отец и дед Бориса, не успели
прочесть их.
У Кирсанова было иначе: он немецкому языку учился по разным книгам с лексиконом, как Лопухов французскому, а по — французски выучился другим манером, по одной книге, без лексикона: евангелие — книга очень знакомая; вот он достал Новый Завет в женевском
переводе, да и
прочел его восемь раз; на девятый уже все понимал, — значит, готово.
Гюго,
прочитав «Былое и думы» в
переводе Делаво, писал мне письмо в защиту французских юношей времени Реставрации.
Но Евангелие я
читал много и с любовью, по-славянски и в лютеровском
переводе.
Читает вслух Патап Максимыч русский
перевод расписки...
Они
читали или писали
переводы и упражнения для приятелей.
Не по-французски, а по-русски
прочел я подростком «Отец Горио» («Le Pere Goriot»), а когда мы кончали, герои Диккенса и Теккерея сделались нам близки и по разговорам старших, какие слышал я всегда и дома, где тетка моя и ее муж зачитывались английскими романистами, Жорж Зандом и Бальзаком, и почти исключительно в русских
переводах.
Вышло так, что в течение этих долгих лет — в общем, с лишком сорока лет! — я ни разу не задавался какой-нибудь программой изучения Испании на месте, хотя, ознакомившись с языком, стал
читать многое в подлиннике, что прежде было мне доступно лишь в
переводах, начиная с"Дон-Кихота".
И уже в этот с лишком двухлетний период литературные стремления начали проявлять себя. Я стал
читать немецких поэтов, впервые вошел в Гейне, интересовался Шекспиром, сначала в немецких
переводах, его критиками, биографиями Шиллера и Гете.
С тех пор мы нигде не видались, и только раз я получил от нее — уже не помню где — письмо по поводу моего — романа"Жертва вечерняя", который она
прочла только что в немецком
переводе.
Из остальных профессоров по кафедрам политико-юридических наук пожалеть, в известной степени, можно было разве о И.К.Бабсте, которого вскоре после того перевели в Москву. Он знал меня лично, но после того, как еще на втором курсе задал мне
перевод нескольких глав из политической экономии Ж. Батиста Сэя, не вызывал меня к себе, не давал книг и не спрашивал меня, что я
читаю по его предмету. На экзамене поставил мне пять и всегда ласково здоровался со мною. Позднее я бывал у него и в Москве.
В беседах с ним я бывал обвеян неувядаемыми красотами древнего и нового творчества, и во мне все разгоралась потребность расширить, насколько возможно, мое словесное образование,
прочесть многое если не в подлинниках, то в
переводах.
Белоярцев купил два вновь вышедшие в русском
переводе географические сочинения и заговорил, что намерен
читать курс географии для женщин.
Первые русские
переводы «Идиллий» Василия Левшина, М. 1787, и И. Тимковского, М. 1802–1803] — «Gut!» [Хорошо! (нем.)] — сказал немец и с наслаждением
прочел идиллию о разбитом кувшине.
Двумя грязными двориками, имевшими вид какого-то дна не вовсе просохнувшего озера, надобно было дойти до маленькой двери, едва заметной в колоссальной стене; оттуда вела сырая, темная, каменная, с изломанными ступенями, бесконечная лестница, на которую отворялись, при каждой площадке, две-три двери; в самом верху, на финском небе, как выражаются петербургские остряки, нанимала комнатку немка-старуха; у нее паралич отнял обе ноги, и она полутрупом лежала четвертый год у печки, вязала чулки по будням и
читала Лютеров
перевод Библии по праздникам.
«Имею удовольствие препроводить Вам при сем жития святых и книгу Фомы Кемпийского «О подражании Христу».
Читайте все сие со вниманием: тут Вы найдете вехи, поставленные нам на пути к будущей жизни, о которой Вы теперь болеете Вашей юной душой. Еще посылаю Вам книгу, на русском языке, Сен-Мартена об истине и заблуждениях.
Перевод очень верный. Если что будет затруднять Вас в понимании, спрашивайте меня. Может быть, при моей душевной готовности помогать Вам, я и сумею растолковать».
— Что это такое, скажите вы мне, — говорила она с настойчивостью и начала затем
читать текст старинного
перевода книги Сен-Мартена: «Мне могут сделать возражение, что человек и скоты производят действия внешние, из чего следует, что все сии существа имеют нечто в себе и не суть простые машины, и когда спросят у меня: какая же разница между их началами действий и началом, находящимся в человеке, то ответствую: сию разность легко тот усмотрит, кто обратится к ней внимательно.
— Нисколько!.. По-моему, ей следует
читать жития святых женщин… и, пожалуй, пусть
прочтет мой
перевод […мой
перевод. — Речь идет о
переводе приписываемого перу Фомы Кемпийского (Гемеркена, 1379—1471) сочинения «Подражание Христу», вышедшем в 1819 году и выдержавшем ряд изданий.] Фомы Кемпийского: «О подражании Христу»…
Кудрин жил на Литейной, занимая небольшую, но уютную, комфортабельную меблированную холостую квартирку. Когда Николай Павлович приехал к нему, то он только что встал после послеобеденного сна и
читал книгу: «Об истинном христианстве», в
переводе известного масона времен Екатерины II И. Тургенева.
Карп Карпович был грамотный. С малолетства жил всегда при господах и при отце Погореловой состоял в должности земского. Кроме книг священного писания, он
читал много книг и светских, какие, разумеется, попадались под руку. По большей части это были романы иностранных писателей в плохих
переводах, которыми тогда была наводнена русская книжная торговля.
— Не думаю, — отвечал Павел и начал
читать ясно, отчетливо, как бы по отличному
переводу.
— Есть! Есть отличнейший
перевод Гнедича, я тебе достану и
прочту, — отвечал Павел и, в самом деле, на другой же день побежал и достал «Илиаду» в огромном формате. Клеопатру Петровну один вид этой книги испугал.
Один, с старой кухаркой, взятой им из богадельни (он никогда женат не был), проживал он в О… в небольшом домишке, недалеко от калитинского дома; много гулял,
читал библию, да собрание протестантских псалмов, да Шекспира в шлегелевском
переводе.
Он
читал газеты, слушал лекции в Sorbonne и Collége de France, следил за прениями палат, принялся за
перевод известного ученого сочинения об ирригациях.
Когда, в последние годы моего пребывания в Дерите, началась руссификация Дерптского университета и профессорам, местным уроженцам, было предложено в течение двух лет перейти в преподавании на русский язык, Кербер немедленно стал
читать лекции по-русски. Язык русский он знал плохо, заказал русскому студенту перевести свои лекции и
читал их по
переводу, глядя в рукопись. И мы слушали...
Он
читал ей мои
переводы из Кернера и Шиллера, она их очень одобряла.
Инсаров
прочел ему свой
перевод двух или трех болгарских песен и пожелал узнать его мнение.
Зашел посмотреть Даннекерову Ариадну, которая ему понравилась мало, посетил дом Гете, из сочинений которого он, впрочем,
прочел одного «Вертера» — и то во французском
переводе; погулял по берегу Майна, поскучал, как следует добропорядочному путешественнику; наконец, в шестом часу вечера, усталый, с запыленными ногами, очутился в одной из самых незначительных улиц Франкфурта.
Подхожу ближе и
читаю: «Идиот», и далее: «Тайны Гайдельбергского замка», драма в пяти действиях,
перевод с немецкого».
Читаю на русском
перевод «Хижины дяди Тома» при первом номере «Современника».
Перевод «Русского вестника» лучше, но хорошо, что и этот выдан вдруг сполна. Там публика должна ждать несколько месяцев. Я думаю, помещики и помещицы некоторые увидят, что кивают на Петра. [То есть русские издатели романа Бичер-Стоу имеют в виду отечественных помещиков-крепостников.]
Дмитревский внимательно
прочел ее. Осип Федорович в общих, неопределенных выражениях ходатайствовал перед Кутайсовым о
переводе его в Петербург и доставлении какого-либо места в центральных учреждениях столицы.
Тем сильнее было мое смущение, когда, после небольшого всеобщего молчания, хозяйка напомнила мое обещание
прочесть начало
перевода.
Начались экзамены. Получить у священника протоиерея Терновского хороший балл было отличной рекомендацией, а я еще по милости Новосельских семинаристов был весьма силен в катехизисе и получил пять. Каково было мое изумление, когда на латинском экзамене, в присутствии главного латиниста Крюкова и декана Давыдова, профессор Клин подал мне для
перевода Корнелия Непота. Чтобы показать полное пренебрежение к задаче, я, не
читая латинского текста, стал переводить и получил пять с крестом.
— Есть такая поэма Гёте… Я в русском
переводе в гимназии
читала. Еще старее истории есть: Дафнис и Хлоя, Филемон и Бавкида, в таком же миндальном вкусе…
Мы собирались каждую неделю по субботам и
читали свои сочинения и
переводы в стихах и прозе.
Переводили повести Мармонтеля, не переведенные Карамзиным, сочиняли стихами и прозою и втроем
читали друг другу свои
переводы и сочинения.
Воспитатель мой с неудовольствием велел мне положить ее и заняться переписыванием набело одного из моих прежних, уже исправленных им,
переводов, а сам принялся
читать.
— Речь идет об издании сочинений Шекспира в
переводах Н.Кетчера.] — и начал
читать — просто сделал пытку!
Странно, для того, чтобы хоть чем-нибудь заняться, я беру в здешней паршивой библиотеке для чтения романы Поль-де-Кока (в немецком
переводе!), которых я почти терпеть не могу, но
читаю их и — дивлюсь на себя: точно я боюсь серьезною книгою или каким-нибудь серьезным занятием разрушить обаяние только что минувшего.
Не только статьи, но мне тяжело
читать даже
переводы, которые делают или редактируют русские серьезные люди.
— Перст Божий! перст! Мы все сами по себе не значим ничего. — И
прочитает в немецком
переводе из Гафиза...
Чтоб освободиться от гнета этих мыслей, он принялся
читать «Жизнеописания великих мужей Плутарха» (чьего
перевода, теперь не припомню).
К моему удивлению, Гаврило Степаныч порядочно знал политическую экономию,
читал Адама Смита, Милля, Маркса и постоянно жалел только о том, что, не зная новых языков, он не может пользоваться богатой европейской литературой по разным экономическим вопросам из первых рук, а не дожидаясь
переводов на русский язык; в статистике Гаврило Степаныч был как у себя дома,
читал Кетле и Кольба, а работы русского профессора Янсона он знал почти наизусть.