Неточные совпадения
Она знала, что старуху ждут со дня на день, знала, что старуха будет рада выбору сына, и ей странно было, что он, боясь оскорбить мать, не делает предложения; однако ей так
хотелось и самого брака и, более всего, успокоения от своих тревог, что она
верила этому.
Она так теперь наладила свое хозяйство через Матрену Филимоновну, что ей не
хотелось ничего менять в нем; да она и не
верила знанию Левина в сельском хозяйстве.
— Вы рассуждаете так, как будто история, мачеха ваша, приказала вам: «Ваня, сделай революцию!» А вы мачехе не
верите, революции вам не
хочется, и, сделав кислое личико, вы читаете мне из корана Эдуарда Бернштейна, подтверждая его Рихтером и Ле-Боном, — не надо делать революцию!
— Томилина я скоро начну ненавидеть, мне уже теперь, иной раз,
хочется ударить его по уху. Мне нужно знать, а он учит не
верить, убеждает, что алгебра — произвольна, и черт его не поймет, чего ему надо! Долбит, что человек должен разорвать паутину понятий, сотканных разумом, выскочить куда-то, в беспредельность свободы. Выходит как-то так: гуляй голым! Какой дьявол вертит ручку этой кофейной мельницы?
Бальзаминов. Да помилуйте! на самом интересном месте! Вдруг вижу я, маменька, будто иду я по саду; навстречу мне идет дама красоты необыкновенной и говорит: «Господин Бальзаминов, я вас люблю и обожаю!» Тут, как на смех, Матрена меня и разбудила. Как обидно! Что бы ей хоть немного погодить? Уж очень мне интересно, что бы у нас дальше-то было. Вы не
поверите, маменька, как мне
хочется доглядеть этот сон. Разве уснуть опять? Пойду усну. Да ведь, пожалуй, не приснится.
Красавина. А не
веришь, так я тебе вот что скажу: хороший-то который жених, ловкий, и без свахи невесту найдет, а хоть и со свахой, так с него много не возьмешь; ну а твой-то плох: ему без меня этого дела не состряпать; значит, я с него возьму что мне
захочется. Знаешь русскую пословицу: «У всякого плута свой расчет»? Без расчету тоже в нынешнем свете жить нельзя.
«Говорят: „Кто не
верит — тот не любит“, — думала она, — я не
верю ему, стало быть… и я… не люблю его? Отчего же мне так больно, тяжело… что он уходит?
Хочется упасть и умереть здесь!..»
— Сам знаю, что глупо спрашивать, а
хочется знать. Кажется, я бы… Ах, Вера, Вера, — кто же даст тебе больше счастья, нежели я? Почему же ты ему
веришь, а мне нет? Ты меня судила так холодно, так строго, а кто тебе сказал, что тот, кого ты любишь, даст тебе счастья больше, нежели на полгода? — Почему ты
веришь?
Вот отчего мне никогда ничего и никуда дальше своего угла не
хотелось: не
верю я в этих нынешних великих людей…
— А куда? Везде все то же; везде есть мальчики, которым
хочется, чтоб поскорей усы выросли, и девичьи тоже всюду есть… Ведь взрослые не станут слушать. И вам не стыдно своей роли? — сказала она, помолчав и перебирая рукой его волосы, когда он наклонился лицом к ее руке. — Вы
верите в нее, считаете ее не шутя призванием?
— Друг мой, не претендуй, что она мне открыла твои секреты, — обратился он ко мне, — к тому же она с добрым намерением — просто матери
захотелось похвалиться чувствами сына. Но
поверь, я бы и без того угадал, что ты капиталист. Все секреты твои на твоем честном лице написаны. У него «своя идея», Татьяна Павловна, я вам говорил.
Верю, что так, и русское словцо это: так — прелестно; но все-таки мне всегда
хотелось узнать, с чего именно у них могло произойти.
Ему всё
хотелось не
верить в то, что то, что было перед ним, было его дело.
— Ох, Сереженька, голубчик, много болтают, да только верить-то не
хочется…
А Калганов забежал в сени, сел в углу, нагнул голову, закрыл руками лицо и заплакал, долго так сидел и плакал, — плакал, точно был еще маленький мальчик, а не двадцатилетний уже молодой человек. О, он
поверил в виновность Мити почти вполне! «Что же это за люди, какие же после того могут быть люди!» — бессвязно восклицал он в горьком унынии, почти в отчаянии. Не
хотелось даже и жить ему в ту минуту на свете. «Стоит ли, стоит ли!» — восклицал огорченный юноша.
Думаю, авось опомнится; не
хочется, знаете ли,
верить злу, черной неблагодарности в человеке.
Лопахин. Ваш брат, вот Леонид Андреич, говорит про меня, что я хам, я кулак, но это мне решительно все равно. Пускай говорит.
Хотелось бы только, чтобы вы мне
верили по-прежнему, чтобы ваши удивительные, трогательные глаза глядели на меня, как прежде. Боже милосердный! Мой отец был крепостным у вашего деда и отца, но вы, собственно вы, сделали для меня когда-то так много, что я забыл все и люблю вас, как родную… больше, чем родную.
Началась и потекла со страшной быстротой густая, пестрая, невыразимо странная жизнь. Она вспоминается мне, как суровая сказка, хорошо рассказанная добрым, но мучительно правдивым гением. Теперь, оживляя прошлое, я сам порою с трудом
верю, что всё было именно так, как было, и многое
хочется оспорить, отвергнуть, — слишком обильна жестокостью темная жизнь «неумного племени».
Прекрасные мечты!
Но их достанет на пять дней.
Не век же вам грустить?
Поверьте совести моей,
Захочется вам жить.
Здесь черствый хлеб, тюрьма, позор,
Нужда и вечный гнет,
А там балы, блестящий двор,
Свобода и почет.
Как знать? Быть может, бог судил…
Понравится другой,
Закон вас права не лишил…
— Вы клевещете, Лебедев, — проговорил он, улыбаясь, — вас очень огорчил ваш племянник. Не
верьте ему, Лизавета Прокофьевна. Уверяю вас, что Горские и Даниловы только случаи, а эти только… ошибаются… Только мне бы не
хотелось здесь, при всех. Извините, Лизавета Прокофьевна, они войдут, я их вам покажу, а потом уведу. Пожалуйте, господа!
— И это правда.
Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому так много и говорю. Право, со вчерашнего дня все говорить по-русски
хочется.
То она твердо отстаивала то, в чем сама сомневалась; то находила удовольствие оставлять под сомнением то, чему
верила; читала много и жаловалась, что все книги глупы; задумывалась и долго смотрела в пустое поле, смотрела так, что не было сомнения, как ей жаль кого-то, как ей
хотелось бы что-то облегчить, поправить, — и сейчас же на языке насмешка, часто холодная и неприятная, насмешка над чувством и над людьми чувствительными.
Не мог я не
верить матери, но отцу
хотелось больше
верить.
— Говорю я теперь, — продолжала мать, — говорю, сама себя слушаю, — сама себе не
верю. Всю жизнь думала об одном — как бы обойти день стороной, прожить бы его незаметно, чтобы не тронули меня только? А теперь обо всех думаю, может, и не так понимаю я дела ваши, а все мне — близкие, всех жалко, для всех — хорошего
хочется. А вам, Андрюша, — особенно!..
Однако ж этой чепухе
верили, так как настоящих фактов под руками не было, а между тем всем
хотелось заранее угадать, какою неожиданностью подарит мир европейский концерт.
«Я, на старости лет, пустился в авторство, — писал он, — что делать:
хочется прославиться, взять и тут, — с ума сошел! Вот я и произвел прилагаемую при сем повесть. Просмотрите ее, и если годится, то напечатайте в вашем журнале, разумеется, за деньги: вы знаете, я даром работать не люблю. Вы удивитесь и не
поверите, но я позволяю вам даже подписать мою фамилию, стало быть, не лгу».
— Грех вам бояться этого, Александр Федорыч! Я люблю вас как родного; вот не знаю, как Наденька; да она еще ребенок: что смыслит? где ей ценить людей! Я каждый день твержу ей: что это, мол, Александра Федорыча не видать, что не едет? и все поджидаю.
Поверите ли, каждый день до пяти часов обедать не садилась, все думала: вот подъедет. Уж и Наденька говорит иногда: «Что это, maman, кого вы ждете? мне кушать
хочется, и графу, я думаю, тоже…»
Хочется юнкеру сказать и еще кое о чем, более нежном, более интимном; ведь на то и дружба, чтобы
поверять друг другу сердечные секреты.
Уверяю вас, что вам очень
хотелось самому жениться; это было на вашем лице написано, и
поверьте, выражение самое неизящное.
Капитан говорил горячо и уже, разумеется,
верил в красоту американского завещания, но он был и плут, и ему очень
хотелось тоже рассмешить Николая Всеволодовича, у которого он прежде долгое время состоял в качестве шута. Но тот и не усмехнулся, а, напротив, как-то подозрительно спросил...
На эту роль было два охотника, и —
поверят ли? — оба, точно маленькие дети, ужасно поссорились друг с другом за то, кому играть: обоим
хотелось показаться в офицерском мундире с аксельбантами!
Мне даже несколько совестно было;
хотелось уверить Петрова, что я и один умею пройти; но он этому бы не
поверил.
Мне
хотелось поговорить с ним, когда он трезв, но трезвый он только мычал, глядя на все отуманенными, тоскливыми глазами. От кого-то я узнал, что этот на всю жизнь пьяный человек учился в казанской академии, мог быть архиереем, — я не
поверил этому. Но однажды, рассказывая ему о себе, я упомянул имя епископа Хрисанфа; октавист тряхнул головою и сказал...
Он казался мне гораздо умнее всех людей, когда-либо встреченных мною, я ходил вокруг него в таком же настроении, как вокруг кочегара Якова, —
хочется узнать, понять человека, а он скользит, извивается и — неуловим. В чем скрыта его правда? Чему можно
верить в нем?
Уже он начал
верить, что Варвара не прочь за него выйти. Варвара сердилась. Она считала Володина дураком; да и получал он вчетверо меньше, чем Передонов. Преполовенской же
хотелось женить Передонова на своей сестре, дебелой поповне. Поэтому она старалась поссорить Передонова с Варварою.
— Ты — не очень
верь! Я знаю — хорошего
хочется, да — немногим! И ежели придёт оно некому будет встретить его с открытой душой, некому; никто ведь не знает, какое у хорошего лицо, придёт — не поймут, испугаются, гнать будут, — новое-де пришло, а новое опасным кажется, не любят его! Я это знаю, Любочка!
— Нет, вы опять шутите. Я
верю потому, что от этой истории
хочется что-то сделать. Например, стукнуть кулаком и сказать: «Да, человека не понимают».
— Нельзя было… по малости ковырял, а чтобы настоящим делом — сила не брала, Гордей Евстратыч. Нашему брату несподручное дело с такой жилкой возиться… надо капитал… с начальством надо ладить… А кто мне
поверит? Продать не
хотелось: я по малости все-таки выковыривал из-под нее, а что мне дали бы… пустяк… Шабалин обещал двадцать целковых.
Шалимов (не вслушиваясь в ее слова). Если бы вы поняли… как я сейчас говорю!.. Вы не
поверите мне, может быть, но я все же скажу вам: перед вами мне
хочется быть искренним, быть лучше, умнее…
Влас. Вы не
поверите — порой так
хочется крикнуть всем что-то злое, резкое, оскорбительное…
Гурмыжская. Я Аксюше не
верю, она девчонка хитрая. Она часто встречается с Алексеем Сергеичем; мне не
хотелось бы, чтоб она с ним обращалась вольно. При мне, разумеется, она не смеет, но ведь не всегда же я с ними: они могут встретиться и в саду, и в комнатах без меня. Так я прошу, даже приказываю тебе…
— Все это хорошо, голубчик, — сказал Ярцев и вздохнул. — Это только показывает лишний раз, как богата, разнообразна русская жизнь. Ах, как богата! Знаете, я с каждым днем все более убеждаюсь, что мы живем накануне величайшего торжества, и мне
хотелось бы дожить, самому участвовать. Хотите
верьте, хотите нет, но, по-моему, подрастает теперь замечательное поколение. Когда я занимаюсь с детьми, особенно с девочками, то испытываю наслаждение. Чудесные дети!
— Иду! — сказал Илья. — Мне тоже
хочется с тобой побыть… По правде скажу — и
верю я тебе, и нет… Уж больно ты любопытен! Ловко у тебя стихи-то выходят…
Лунёв слушал и молчал. Он почему-то жалел Кирика, жалел, не отдавая себе отчёта, за что именно жаль ему этого толстого и недалёкого парня? И в то же время почти всегда ему
хотелось смеяться при виде Автономова. Он не
верил рассказам Кирика об его деревенских похождениях: ему казалось, что Кирик хвастает, говорит с чужих слов. А находясь в дурном настроении, он, слушая речи его, думал...
Веков, вздрогнув, убежал за ним. Евсей закрыл глаза и, во тьме, старался понять смысл сказанного. Он легко представил себе массу народа, идущего по улицам крестным ходом, но не понимал — зачем войска стреляли, и не
верил в это. Волнение людей захватывало его, было неловко, тревожно,
хотелось суетиться вместе с ними, но, не решаясь подойти к знакомым шпионам, он подвигался всё глубже в угол.
— Ах, Нестор Игнатьич, Нестор Игнатьич! Кому ж, однако, верить-то остается? А ведь нужно же кому-нибудь
верить,
хочется, наконец,
верить! — говорила задумчиво Дора.
— Как-нибудь. Вы не
поверите, как мне этого
хочется. Фактор в Вильно нашел старую, очень покойную коляску, оставленную кем-то из варшавян, и устроил Долинскому все очень удобно. Железная дорога тогда еще была не окончена. Погода стояла прекрасная, путешественники ехали без неприятностей, и Даша была очень счастлива.
Шабельский. Вздор, вздор и вздор!.. Никакой чахотки нет, докторское шарлатанство, фокус.
Хочется эскулапу шляться, вот и выдумал чахотку. Благо муж не ревнив. (Иванов делает нетерпеливое движение.) Что касается самой Сарры, то я не
верю ни одному ее слову, ни одному движению. B своей жизни я никогда не
верил ни докторам, ни адвокатам, ни женщинам. Вздор, вздор, шарлатанство и фокусы!
Бакин. Как-то
верить не
хочется. А впрочем, мне все равно, умен ли он, глуп ли; вот что богат очень, это немножко досадно.
— Нет, Николай Степанович, пей кто хочет, а я не стану — душа не примет.
Веришь ли богу, мне все французское так опротивело, что и слышать-то о нем не
хочется. Разбойники!..